Элизабет Эбботт - История целибата

В шестидесяти футах под праведником собирались нищие богомольцы, поскольку столп Симеона был удобно расположен на большом торговом пути. Вскоре он стал местом паломничества, куда люди стекались отовсюду, даже из Испании, Британии, Франции и Италии. Один из современных ему авторов житийных произведений так описывал толпы собиравшихся там людей: «человеческое море, в которое со всех сторон впадали реки».

Однако приверженцы Симеона должны были быть мужчинами, поскольку женщинам он запретил собираться у своего столпа, несмотря на то что его отделяло от них пространство, составлявшее не менее шестидесяти футов. Он отказывался видеть даже собственную мать и общался с женщинами лишь через посланцев-мужчин. Это не противоречило преобладавшему в то время в обществе главенству мужчин, а также отражало ужас аскетов перед сладострастными чарами дочерей Евы. Поэтому хоть целибат был ему обеспечен отшельническим бдением под открытым небом, Симеон дополнительно защитил себя от каких бы то ни было искушений, исключив возможность их возникновения.

Насущные потребности Симеона удовлетворялись его последователями, а он как мог старался им помочь своими проповедями. Перечень проблем, к которым он обращался, был достаточно эклектичным: болезни и боль, комплекс неполноценности, греховность, общественные проблемы, стихийные бедствия. Тысячи паломников-мужчин проходили большие расстояния по пыльным тропам, потом поднимались в гору в надежде взойти на столп и удостоиться совета святого праведника, творившего чудеса.

Встречи с ним следовало назначать заранее, поскольку Симеон строго придерживался расписания. Он молился от восхода солнца до трех часов пополудни, после чего толковал слово Божие. Лишь после этого у него было время выслушивать просителей, давать советы и исцелять. Он помогал разрешать споры, связанные с налогами, поддерживал ремесленников, объединенных в гильдии, землепашцев, выращивавших огурцы, мальчиков-хористов, исцелял страждущих, крестил язычников и предотвращал эпидемии моровой язвы, голод и другие напасти. Как писал автор его жизнеописания: «Можно видеть, как он творит суд и выносит точные и справедливые приговоры». По мере того как слава его росла, он превращался в умелого дипломата, выступавшего на стороне бедных и обездоленных, когда вел переговоры между императором и непокорными племенами бедуинов или улаживал возникавшие церковные распри. Даже в ходе обсуждения вопроса о степени и природе девственности Девы Марии отцы Церкви просили Симеона высказать им свое авторитетное мнение.

Его святость распространилась настолько, что даже в дальних землях некоторые стремились ему подражать. Даниил – монах из Месопотамии, взошел к нему на вершину столпа, где преобразился от лучистой святости Симеона и обещания оставить Даниилу после кончины свою накидку. Даниил ушел и следующие тридцать три года простоял на столпе неподалеку от Константинополя, пока не умер в возрасте восьмидесяти четырех лет. До самого конца XIX в. восточные столпники, такие как Даниил, подражали Симеону, всю жизнь простаивая на столпах в служении Господу.

Предельный (и, на первый взгляд, необъяснимый) аскетизм Симеона привлекал поколения доведенных до отчаяния паломников и верующих. Он символизировал навеки застывшую апостольскую простоту, жизнь, прожитую за мгновение, вершину столпа, вмещающую целый мир, беспорочное лишение вместо постоянных утрат. Необузданная, неприкаянная, лучезарная душа того, кто стоял там, раскинув в стороны руки, являя собой фигуру креста в человеческом облике, составляла окончательное решение для воплощения страстного стремления, томившего сердца тех, кто взирал на эту фигуру. Малообразованный сын пастуха, общавшийся с императорами и сурово отчитывавший сборщиков податей, предотвращал засухи и примирял враждовавшие семейные кланы, прожил суровую жизнь, стремясь получить в награду – как в прямом, так и в переносном смысле – возможность парить вместе с непорочными, бесполыми, отмеченными благодатью ангелами, к числу которых он страстно жаждал примкнуть.

[235]

Великая египетская пустыня была достаточно обширной, чтобы дать приют нескольким отчаявшимся или полным решимости женщинам, также стремившимся к общению с Господом в умиротворяющей тишине барханов. Как и легендарная Мария Египетская, которая провела там более сорока лет, некоторые из них стали отшельницами. Другие были связаны с сурово управлявшимися монастырями и жили неподалеку от них в землянках или мазанках, создававшихся ими самостоятельно, подобно тому, как создавали их себе святые отцы.

Эти аммы – матери – сталкивались с такими же проблемами: голодом, страхом, сомнениями и похотью, возможно, именно в порядке перечисления. Жизнеописание Марии Египетской на деле возникло на основе рассказов о жизни десятков амм и их стремления к равнодушию в восприятии постоянного голода. Они рассказывали о приобретенном ими опыте тем, кто искал с ними общения или случайно встречался на окраинах территорий, занятых отцами-пустынниками, богословам и всем, кто стремился к достижению духовного совершенства.

Одной из них была амма Сарра [236], но в случае с ней голод и похоть, видимо, поменялись местами, поскольку в «Сказаниях о святых отцах» (хоть она была женщиной) современники писали о том, что амма боролась с бесом блуда целых тринадцать лет. О ее голоде упоминаний там не было, она даже не жаловалась на непроизвольное сладострастие, возбуждавшееся в ее теле. Сарра никогда не просила Господа прекратить борьбу за ее душу, лишь молила Его: «Господи, дай мне сил», чтобы до самого конца противостоять козням дьявола.

К амме Сарре относились так же, как к почтенному святому отцу, потому что в стремлении к духовной чистоте она отказалась от женственности во всех ее проявлениях: женского сладострастия, тоски по материнству, соблазнительных нарядов, женских пристрастий. В дикой пустыне в ее стенаниях было столько же боли, сколько в сетованиях любого мужчины, и она молила Господа о том, чтобы он дал ей сил в борьбе с этим бесом-искусителем, повсюду сеявшим в душах смуту.

В эпоху раннего христианства верующие почитали и других святых женщин, похожих на амму Сарру, подавлявших свою женственность, которая, помимо заботы и любви, соблазняла мужчин повторять грех Адама и вкушать запретные плоды. Причем решающую роль здесь играли не воля, личные амбиции или независимость этих женщин – без таких качеств в пустыне никому не удалось бы выжить. Отсутствие в них женственности, убожество невзрачных одеяний, аскетическая изможденность и худосочность, ощущение того, что они не от мира сего, поскольку их праведность, лишенная даже намека на сексуальность, выходила далеко за пределы целибата, и, конечно, беззаветная преданность служению Господу в период раннего христианства вызывали у хронистов и святых отцов преклонение перед этими праведницами.