Сергей Вольнов - Вечный поход

Я устало махнул рукой — вопросов у меня больше не имелось. Ни о какой инсценировке не могла идти речь — это была самая что ни на есть реальная реальность.

Чувство необратимости ситуации навалилось как смертельная усталость. Будто я без снаряжения и кислорода почти вскарабкался на Эверест, а в метре от края вершины сорвался и покатился вниз.

— Всё правильно, Митрич. Истинная правда. Зовут его Давыдов Денис Васильич. Это самый геройский гусарский полковник из всех, что я знаю. А ещё — мой начальник. Так что я тоже из гусар, токмо служу в… таком особом отряде, потому и форма такова.

… Вечер пришёл незаметно. Как осознание: ПОРА!

Итак, нужен чужой разговорчивый «язык».

Он был нужен мне просто позарез. И я его добыл! Как? Ну, это-то как раз и неинтересно. Всё прошло по-будничному, словно на тренировках. Тем более, что мы были в неравных условиях. Враги меня не видели, а я их — очень даже отчётливо. Насколько позволял мой бинокль «Зевс», переведённый в режим ночного наблюдения. Минут двадцать я выбирал будущую жертву, водил вооружённым взором по передвигающимся багровым силуэтам, и наконец остановился на одиноком воине, поспешно седлавшем коня.

«Куда, куда на ночь глядя?» — вопросил встрепенувшийся во мне Антил.

«Сейчас спросим», — степенно ответил я ему.

А дальше — немного ползком, немного бесшумным шагом. Бросок и… удар! И «отъезжающий в неведомую даль» отъехал внутрь себя. Тело мешком повалилось на землю, правда бесшумно — в последний момент я заученным движением руки подхватил его.

Лошадь всхрапнула, шарахнулась в сторону, поскакала прочь — на пустырь.

Выждав пару минут, я обшарил тело. Вынул из-за его пояса два пистоля, отбросил подальше — пока не нуждался в таком допотопном оружии. Больше всего меня радовала объёмная и увесистая сумка с документами, которую он так и не успел приторочить к седлу.

«Фельдъегерь? Порученец? Курьер? Ладно, в сарае разберёмся».

Пришлось изрядно попотеть, чтобы дотащить этого вражину к месту моего «квартирования». Само собой, соблюдая все меры предосторожности и выжидая, пока ночные патрули удалятся на безопасное расстояние.

В полумраке сарая униформа пленного кавалериста утратила все свои цвета и казалась серо-чёрной. О чём, впрочем, я ни капли не сожалел, так как совершенно не разбирался в знаках различия наполеоновской армии. А вот головной убор, даже при тусклом освещении, бросался в глаза своей причудливостью; жёлтая металлическая каска, окруженная тюрбаном с меховой шкурой, с выдавленным латунным гребнем, который поддерживал чёрную конскую гриву и кисточку. К нижней части каски крепились кожаные козырёк и подбородочные ремни. Вся эта красота сейчас была изрядно смята — соразмерно силе моего удара по ней. И удерживалась на безвольно болтающейся голове лишь благодаря ремням.

Сгрузив бесчувственную тушу на ворох соломы в дальнем углу, я занялся бумагами, сопровождавшими это тело. К моему большому огорчению, они оказались обычными письмами на Родину. Должно быть, мой пленник был армейским почтальоном или, как там они звались у Наполеона… Ну, что ж. Не бывает бесполезной информации.

«Когда я на по-очте служил ямщиком… », — затянул мой внутренний двойник.

Я хмыкнул и принялся рассматривать эти диковинные письма. Витиеватые вензеля подписей, оставленные в конце посланий. Размашистые строки. Или наоборот — нервные, неровные, с пляшущими словами. И за каждым из этих слов стояла ВОИНА! Именно эта жутковатая правда жизни — свежий срез Истории Родины, на котором ещё выступал сок — завораживала, и я постепенно с головой ушёл в чтение. Канул в Прошлое, ставшее Настоящим, лишь изредка краем глаза приглядывая за неподвижным «языком». Но тот вёл себя деликатно — истинный француз! — и чтению не мешал. Он по-прежнему НЕ ШЕВЕЛИЛСЯ. Вот и воспользовался я невольным досугом для… э-э, перлюстрации корреспонденции. Во загнул! Но суть отразил стопроцентно.

«Мон шер ами Дениз!

Вот уже пять дней, как Наполеон с главной квартирой пошёл вслед за армией по Московской дороге; итак, тщетно мы ожидали, что войска наши останутся в Польше и, сосредоточие силы свои, встанут твердою ногою. Жребий брошен; русские, ретируясь во внутренние свои земли, находят везде сильные подкрепления, и нет сомненья, что они вступят в битву лишь тогда, когда выгодность места и времени даст им уверенность в успехе.

Несколько дней раздача провианта становится весьма беспорядочной: сухари все вышли, вина и водки нет ни капли, люди питаются одной говядиной от скота, отнятого у жителей из окрестных деревень. Но и мяса надолго не хватает, так как жители при нашем приближении разбегаются и уносят с собою всё, что только могут взять и скрываются в густых, почти неприступных лесах.

Солдаты наши оставляют свои знамёна и расходятся искать пищу; русские мужики, встречая их поодиночке или несколько человек, убивают их дубьём, копьями и ружьями.

Собранный в Смоленске в небольшом количестве провиант отправлен на возах за армией, а здесь не остаётся ни одного фунта муки; уже несколько дней почти нечего есть бедным раненым, которых здесь, в госпиталях, от 6 до 7 тысяч. Сердце обливается кровью, когда видишь этих храбрых воинов, валяющихся на соломе и не имеющих под головою ничего, кроме трупов своих товарищей. Кто из них в состоянии говорить, тот молит только о куске хлеба или о тряпке, или корпии, чтобы перевязать раны; но ничего этого нет. Нововыдуманные лазаретные фуры ещё за 50 миль отсюда, даже те фуры, на которых уложены самые необходимые предметы, не успевают за армией, которая нигде не останавливается и идёт вперёд ускоренным маршем.

Прежде, бывало, ни один генерал не вступит в сражение, не имея при себе лазаретных фур; а теперь всё иначе: кровопролитнейшие сражения начинают когда угодно, и горе раненым, зачем они не дали себя убить. Несчастные отдали бы последнюю рубашку для перевязки ран; теперь у них нет ни лоскутка, и самые лёгкие раны делаются смертельными. Но всего более голод губит людей. Мёртвые тела складывают тут же, подле умирающих, на дворах и в садах; не хватает ни заступов, ни рук, чтобы зарыть их в землю. Они начали уже гнить; нестерпимая вонь на всех улицах, она ещё более увеличивается от городских рвов, где до сих пор навалены большие кучи тел павших. Множество мёртвых лошадей покрывают улицы и окрестности города. Все эти мерзости, при довольно жаркой погоде, сделали Смоленск самым несносным местом на земном шаре.

Мысленно с вами. Ваш виконт де Пюибюск.

Россия. Смоленск. 15 августа 1812 г. »

Следующее послание было от него же и красноречиво свидетельствовало, что победоносным оккупантам лучше не стало. Им существенно поплохело… мягко говоря.