Стивен Эриксон - Дань псам

Бейниск вытаращил глаза. — Ты его видал? Ты сам видал призрака?

— Нет, это было днем. Их трудно заметить днем.

— А здесь всегда темно, — сказал Бейниск, оглядываясь. — Но я ни разу не видывал призрака.

Харлло захотелось ему рассказать. Ему нужно было бы рассказать обо всем еще тогда… но он снова понял, что не расскажет. Непонятно почему. Может, потому, что скелет не был настоящим призраком. — Иногда, — заговорил он, — мертвые не уходят. То есть иногда они умирают, но душа не … э… оставляет тело. Остается там, где была, где привыкла быть.

— И твой Шептун из таких?

— Нет, он настоящий призрак. Дух без тела.

— Так что делает из одних людей призраков, а из других нет?

Харлло пожал плечами: — Не знаю, Бейниск? Может, духами становятся те, у кого есть причина остаться. Может, Владыка Смерти не ждет их или позволяет закончить то, что они не закончили. А может, они сами не поняли, что умерли. — Он снова пожал плечами. — Так дядя говорил. Он тоже не знает, и незнание сводило его с ума — я могу сказать, потому что от вопроса он сильнее сжимал руку.

— Он помешался на призраках?

— Может. Я так догадываюсь. Я не говорил ничего такого, чтобы свести его с ума. значит, виноват призрак. Он не знал, чего тому нужно или еще что.

Харлло очень хорошо помнил тот миг. Как и Бейниск, он задавал множество вопросов, пораженный тем, что может существовать такая штука, как призрак, что он может таиться и следить за ними, думать призрачные думы. Грантл пытался ответить на все вопросы, хотя явно неохотно. Затем Харлло спросил, что, быть может, его отец — тот, что умер — стал призраком где-нибудь далеко отсюда. Дядя промолчал. Когда он спросил, не летает ли его призрачный отец поблизости, потому что ищет сына — именно тогда рука Грантла сжалась очень сильно, чуть было не сделав Харлло больно. Но потом рука расслабилась и Грантл увел его на шумные улицы.

А может, он и сам увидел Шептуна, смотрящего наружу сквозь одно из мрачных окошек. Может, он сказал призраку уходить и никогда больше не приходить. Как делают все плохие отцы. Потому что отец Харлло, может, вовсе и не умер, ведь однажды настоящая мама сказала что-то вроде «избавилась от ублюдка», и хотя Харлло не знал точного значения слова «ублюдок», он слышал его достаточно часто, чтобы догадаться — это такой человек, с которым никто не желает водиться.

Мысли о Грантле вызвали грусть, так что он поскорее схватил бурдюк и принялся жадно пить.

Бейниск смотрел на него. Потом встал. — Недавно расчистили новую щель. Если ты отдохнул, то мог бы пролезть в нее.

— Конечно, Бейниск. Я готов.

Они шагали молча, и на этот раз тишина была неприятной, и Харлло окатило волной облегчения, когда он подумал, что его лица никто не видит. Да уж, глупо и притом опасно. Улучив момент, когда Бейниск отвернулся, он торопливо вытер грязные щеки и обтер руки о куртку.

Даже если он обернется, Бейниск ничего не заподозрит. Его разум скрытно шагает по вытертым камням дороги к башне Шептуна; может, он уже видит духа. Вот это было бы зрелище! Хорошо увидеть то, чего ты никогда прежде не видывал.

Далеко, очень далеко стоит чудный город. Там творятся всяческие чудеса, там толпы веселятся на ярко освещенных улицах. Там призраки спорят с домовладельцами о плате за постой. Там так много еды, что люди становятся жирными и их носят на носилках. Там люди не делают друг другу больно безо всякого резона. Там типы вроде Веназа получают именно то, что заслужил.

О да, он любил этот город, место, в котором не бывал никогда.

Не глупите. Скромный толстяк в красном плаще не так прост, чтобы выдавливать слезу, расписывая волнительные моменты, чтобы неловко ловить слушателей на красного червячка чувств. Дайте Крюппу кредит доверия, вы, спешащие бросить слова обвинений, словно лески в забитый рыбой пруд (много поймали? Нет, дорогие друзья, не хвастайтесь рыбацким умением, едва ли найдется карп столь глупый, чтобы вылететь из воды).

Водяная поверхность не так уж гладка, о нет, не так уж гладка.

Призрачный город Бейниска забавен, он согревает нам сердца. Но не таится ли в нем трагедия? Никоим образом!

Некоторые из нас (понимаете ли вы или нет), до сих пор мечтают о таком городе. О городе, в котором никто из нас не бывал.

В этом то все дело, дорогие.

«Задний ум» — убийство. Или, с другой точки зрения, самоубийство. У Дымки было много времени для размышления над этой мыслью, пока она лежала, истекая кровью, на полу «К’рул-бара». Она чуть не откинулась; в отсутствие Колотуна на полное исцеление можно было не надеяться, так что жизнь оказалась под угрозой. Советник Коль вызвал местного лекаря с посредственным талантом к обычному Деналу; он кое-как стянул поврежденные ткани и остановил поток крови, затем взялся за иглу и нитки из кишок, чтобы зашить раны. В результате Дымка оказалась прикованной к кровати.

Бар оставался закрытым. Бывший храм стал ныне склепом. Судя по рассказам Хватки, в подвалах любая пядь земли была мягкой и смачно хлюпала под ногой. Старшего Бога никогда так не ублажали.

Синий Жемчуг и Колотун. Оба мертвы. Память о них разверзала черную пропасть под любой мыслью, любой эмоцией. Никакой самоконтроль не помогал. Ублюдки пережили десятилетия войн, битвы и битвы, только чтобы в отставке оказаться изрубленными на куски толпой ассасинов.

Потрясение не отпускало ее, чему немало способствовало эхо в пустых комнатах, молчание на месте привычного гомона, раздраженные споры между Дергунчиком и Хваткой, звуки которых доносились то из коридоров, то из конторки. Если Дюкер оставался жить в гостинице — не сбежал — то он стал безмолвным свидетелем, как и подобает историку, которому любое личное мнение нужно держать при себе. Кажется,

он совершенно равнодушен и к тому, жива она или уже умерла.

Прокравшийся сквозь ставни луч солнца подсказал ей, что уже день, а может, и вечер, что она проголодалась и что, вполне возможно, про нее все забыли. Снизу изредка доносился глухой шум, отзвуки тихих разговоров; она уже задумала постучать в пол, когда раздались шаги в коридоре. Еще миг — дверь распахнулась, пропуская Сциллару с подносом.

В желудке Дымки что-то сладко и алчно зашевелилось. В голове пронеслась вереница соблазнительных мыслей. — Боги, что за зрелище. Миг назад я готова была скользнуть прямиком в грубые лапищи Худа, но вдруг…

— У тебя есть причина жить, знаешь ли. Это тапу — надеюсь, ты не против, ведь я знаю только семиградскую кухню, и то плохо.

— Они взяли тебя в поварихи?

— Оплачивая проживание и стол. По крайней мере, — добавила она, ставя поднос на ноги Дымке, — из-за стола никто не гонит.

Дымка поглядела на шампуры с мясом, овощами и фруктами. Острые ароматы свежих приправ выбили слезы из глаз. — В письку деньги, — буркнула она.