Стивен Эриксон - Пыль Снов

Она может разглядеть Хетан впереди: спутанные волосы, обрубки ступней, кривой посох, дозволенный искалеченным на марше. Дочь Хамбралла Тавра трудно узнать. Видит ли ее дух отца, или прячется в тени Жнеца? Или отводит взгляд?

Нет, он скачет на душе сына. Вот отчего обезумел Кафал.

Что же, она поможет ради памяти отца Хетан. Когда Баргасты встанут, наконец. Она устала. Она жаждет.

Она надеялась, что переход скоро окончится.

— Склон не крутой, — заметил Сагел.

— Оглянись, — фыркнул Кашет. — Лучшее, что мы можем найти. Эта земля изрыта, но рытвины слишком старые и размытые. Здешний гребень самый большой, пойди наверх и увидишь. Склон усыпан камнями — атакуя, они потеряют коней.

— Значит, пойдут с боков.

— Мы сделали завалы на каждой стороне и поставили лучников на случай, если конница попытается окружить нас.

— А сзади преграда из фургонов.

— Да, ее удержат лучники и копейщики. Слушай, Сагел. Утром мы будем собирать добычу с горы трупов. Армия Акрюна рассеется, их деревни останутся без защиты — мы пройдем в глубь земель и объявим их своими.

— Конец Вождям Войны. Да здравствует первый Король Баргастов!

— Кашет кивнул:- А мы будем принцами, и король доверит нам править провинциями. Собственные стада. Лошади, бхедрины, родары. У нас будут рабы — акрюнаи, столько молодух, сколько захотим, мы будем жить в крепостях. Помнишь, Сагел? Годы юности, первая война — мы шли на Капустан и видели руины каменных крепостей вдоль реки. Построим себе такие же. По одной на каждого.

Сагел ухмыльнулся брату: — Давай возвращаться к войскам. Поглядим, вдруг великий Король в лучшем настроении, чем был недавно.

Они повернулись, приладили копья в петли на спинах и потрусили к авангарду колонны. Солнце еще пробивалось сквозь тучи пыли над лесом сверкающих железных пик, и тучи казалась золотым ореолом. В темнеющем небе летали стервятники. Не успели дважды перевернуть песочные колбы, как наступил сумрак. Ночь обещала быть хлопотливой.

С полудюжины акрюнских разведчиков скакали по узким, извилистым руслам старых рек, выбираясь на равнину; пыль все еще носилась над оставленным армией Баргастов мусором. Они пересекли вытоптанный тысячами ног след и понеслись на юг. Солнце как раз ушло с небес, скрывшись за грядой утесами вставших на западе облаков; темнота просочилась в воздух.

Когда наконец стих грохот копыт, Кафал вылез из самого глубокого оврага. Ублюдки слишком долго мешали ему — в лагере Баргастов уже должны куриться громадные котлы с варевом, еще хранящим вкус убийства — шесть частей крови животных на две части воды и часть кислого вина, большие ломти мяса с костями. Некоторые взводы выходят в дозор, бранясь, что придется жевать солонину, передают друг другу бурдюки с теплой водой. Баргастский лагерь должен кипеть разнообразной деятельностью.

Недавно его нашел один из воинов Бекела, передал детали плана. Все может провалиться… но Кафалу было наплевать. Если он умрет, пытаясь спасти сестру, мучения кончатся. Хотя бы для него одного. Самолюбивое желание — но что еще ему осталось?

«Я последний из детей Отца, последний не мертвый, не сломленный. Отец, ты так старался стать великим вождем Белолицых. Теперь я гадаю: откажись ты от этой попытки, пригаси наши амбиции… где бы сейчас были твои дети? Возрожденные духи, мы могли вовсе не попасть на этот проклятый континент!

Точно знаю — Онос желал мирной жизни, желал пригнуть голову перед ветрами, некогда терзавшими его. Он стал плотью, он ожил — после столь долгих лет — но что сделали мы? Раскрыли ему объятия? Белолицые Баргасты назвали его гостем? Показали себя щедрыми хозяевами, которыми себя считаем? Ах, какой лжи себе не скажешь. Но в конце концов наш душевный уют оказался обманом».

Он осторожно шел по истоптанной тропе. Впереди уже виднеются огни костров. Вскоре он должен заметить дозоры — он идет с запада, это может его выдать, но потом опустится темнота, и уже они станут силуэтами на фоне костров. Все равно близко подходить не придется. Бекел ее доставит, он так обещал.

Перед мысленным взором возникло лицо Сеток, а потом мелькнула ужасная сцена — ее тело падает от удара, шея искривлена… он слышал хруст? Не уверен. Но она так упала… дергающиеся ноги и руки — да, был треск, отвратительный звук сломанной кости, и звук этот до сих пор спицей вонзен в череп. Он слышит его и не хочет слышать, но тщетно нежелание — жуткое эхо сотрясает его всего. Он убил девушку. Можно ли это терпеть?

Нет, нельзя.

«Хетан. Думай о Хетан. Ее ты можешь спасти. Рука, убившая Сеток, может спасти Хетан. Сумеешь подумать, что этого достаточно? Сумеешь, Кафал?»

Презрение к себе сравнялось в нем с презрением к богам Баргастов — он знал, именно они стали причиной всего произошедшего. «Еще один дар моей руки. Они презирали Оноса Т’оолана. Не в силах понять чужой крови, чужих идей, они влили в сердце каждого воина ненависть к Вождю. И теперь они держат детей в своих руках, и лицо любого чужака кажется лицом врага, каждая непривычная мысль стала смертельной угрозой Баргастам, их жизненному укладу.

Но… свободны от перемен лишь те, что лежат в запечатанных склепах. Вы утопили свой страх в амбициях — видите, куда это нас привело? На край уничтожения. Я видел армию Акрюна, но я не послал предостережения. Я не побегу в лагерь, не стану умолять Марела Эба заключить мир. Ничего не сделаю ради их спасения, даже ради Бекела. Он знает, что грядет, хотя смутно, но он не дрожит.

Помни его, Кафал. Он умрет благодаря высоким добродетелям, и плодами смерти воспользуются те, в ком нет никаких добродетелей. Его используют, как использовали ему подобных век за веком, в тысячах цивилизаций. Он одна из окровавленных ступеней, по которым шествуют обуянные гнусными желаниями тираны. Без него громадный серп истории лишь впустую рассекал бы воздух.

Если бы добродетель могла уничтожать тиранов. Если бы оружие взбунтовалось в их потных руках. Если бы лишь кровь тиранов орошала землю!

Давай, Марел Эб. Выйди в поле, скрести клинки с Иркулласом. Убейте друг друга, и остальные смогут просто разойтись. На мечах? Зачем такие условности? Почему бы не голыми руками и зубами? Рвите друг друга на куски! Словно два волка, дерущиеся за власть над стаей — один еще ковыляет прочь, а на второго, победителя, уже злобно смотрит следующий. Так бывает всегда — и какого хрена мы должны кому-то сочувствовать? Волки, по крайней мере, не заставляют сражаться других волков вместо себя. Ну что же, тираны умнее волков!»

Он замер, присел. Вот оно, место, куда он должен был выйти.

Нефритовые когти скребли южный горизонт; с западной равнины донесся до странности пронзительный лай лисы. Наступила ночь.