Стивен Эриксон - Пыль Снов

Она лежала на мерзлой земле, завершая сцену полнейшей сдачи в плен. Неужели само небо наверху мигнуло, и не раз? Когда мигает небо, долго ли это длится? Как различить миг среди полотнищ тьмы, на заре света?

Духи, чьи крылья сгорели, став черными обрубками, не желали выдавать ей ответ.

— Седдик, ты еще жив? Мне кое-что снилось. Видение, смерть волкоящера, лежащего на боку, угроза костей под солнцем. Слушай мой сон, Седдик, и запоминай.

Алчность — это нож в ножнах амбиций. Подойдя слишком близко, ты видишь зловещий блеск. Слишком близко, чтобы убежать. Говорю тебе: алчность призывает смерть, и теперь смерть овладеет ей дважды. Это видение. Она умерла едва ли в сорока шагах от брата, а над ней в небесах сражаются две армии, и звери, бывшие братьями, готовы зубами рвать глотки. Странные имена, странные лица. Раскрашены как Казниторы. Человек с грустными глазами, его звать Скипетр Иркуллас.

Что за небо, что за небо!

Алчность и амбиции, Седдик. Алчность и предательство. Алчность и правосудие. Вот доводы судьбы, и каждый довод лжив.

Она умерла на рассвете. Я держала в руках сломленную душу. И все еще держу. Как Рутт держит Хельд.

Я узнала мальчика.

Абси, где же ты?

Седдик выслушал ее и сказал: — Баделле, мне холодно. Еще расскажи об огнях. О чудесных огнях.

Но огни сгорели, оставив лишь пепел и золу. Это холод иного мира.

— Седдик, слушай. Я видела дверь. Она открывается…

Слабая и утомленная Яни Товис проследовала за братом в ворота, в мертвый город Харкенас. Передаваемые в ее роду тайные легенды накрепко запечатлелись в душе, и она теперь узнавала детали увиденного. Когда шла по мосту, эхо шагов обняло ее, знакомое и родное, печальное, как одеяния умершей бабушки. Проходя под сводами арки, она как будто возвращалась домой — но дом стал местом забвения, она словно унаследовала чужую ностальгию. Тревога стала испугом, когда она вышла из прохладной темноты и увидела безмолвную, безжизненную панораму: высокие закопченные здания, покрытые пятнами башни и обезображенные статуи. Ярусы садов давно заросли не сорняками, а толстыми скрюченными деревьями; их корни разорвали стенки, обвили башни, подняли камни мостовых. Птицы свили гнезда на уступах, залив стены белым пометом. Груды сметенных ветром листьев завалили все углы, между плитами выросла трава.

Она могла ощутить старинную магию — что-то словно летает на самом краю зрения. Город пережил целые эоны, хотя этого вряд ли можно было ожидать. Колдовство все еще противостоит неумолимому напору времени. Она видит город, покинутый жителями едва ли поколение назад, хотя на деле он древнее, чем можно вообразить.

Так говорится в какой-то поэме, написанной именно здесь; Яни Товис отлично понимала ее смысл. Дитя и дом никогда не изменятся, если судить дозволено матери. Но толкования опошляют истины. Поэт стремится пробудить в слушателе то, что знакомо, но не высказано. Слова, заклинающие отсутствием слов. Но дети вырастают, и время пробивает копьями самые толстые стены. А иногда стены пробивают изнутри. Ее привычкой всегда было — она это понимала — сеять неопределенность. Для нее нерешительность стала способом жизни. Брат, разумеется, во всем противоположен. Они стояли, смотря друг на друга через пропасть, и пропасть эту вовеки не перекрыть мостом. Когда Йедан Дерриг делал шаг навстречу опасности, его воля становилась диким зверем, жуткой силой, готовой уничтожать жизни. Когда она не видела брата — руки в крови, взгляд тверже камня — ей казалось, что нерешительность — естественный порядок мира, состояние разума, ожидающего первого хода, всегда реагирующего, никогда не берущего инициативы. Разума, всего лишь удерживающегося на одном месте, пассивного, склонного сдаваться уготованной участи.

Значит, им суждено оставаться вместе, давить друг на друга, словно противовесы, концы моста, и в этом напряженном балансе находить мудрость правления. Они могут сделать прочными и надежными камни под стопами своего народа. Он убил ведьм и ведунов, и ему не пришлось хитрить, огибая ее, ибо она не была препятствием. Нет, она всего лишь замерла на месте. Ожидая кинжала судьбы. Кинжала Йедана.

«Я забыла. И провалилась. Он мне нужен, мой Убийца Ведьм».

Позади столпился авангард ее народа. Стяжка и Сквиш, пышные и розовые словно девицы, лица расслаблены — остатки магии пробились сквозь нехитрую защиту. Офицеры отряда Дозорного, Краткость и Сласть, уже начали рассылать взводы в переулки, отыскивая подходящие убежища. Спокойные, небрежно отданные приказы успокаивали оказавшуюся на грани паники и страха толпу, словно заклинания коновала. Она не видела Йедана, как и его коня. Зато впереди, в центре города, высилось тяжеловесное здание, то ли храм, то ли дворец и крепость — пять башен копьями пронизывали нависший над городом сумрак. Цитадель. Она занимает остров, рукав реки пересекает лишь один мост. Именно к нему ведет главная улица.

Яни Товис оглянулась, нашла взглядом Сласть. — Разместите народ с наибольшими удобствами — но не слишком расходитесь. О, и скажите ведьмам: они не смогут нормально мыслить, пока не создадут около себя защитный круг.

Женщина кивнула. Яни снова поглядела на сердце города, двинулась туда.

Он въехал в Цитадель. Разумеется. Он же Йедан Дерриг. Ему хочется своими глазами увидеть место, где пролилась кровь.

Какие-то мощные сотрясения раскололи мраморные столпы по сторонам Великого Зала. Зияли трещины, многие колонны опасно накренились; мозаики пола покрыла тонкая пыль. Местами пыль слежалась в грязные пятна.

Не глядя на весь здешний мусор, Йедан пересек обширную палату. Он ощущал в теле тепло, словно шел на битву. Потоки силы все еще циркулировали здесь, наполняя его разнообразными эмоциями. Ужас, горе, черная ярость и жуткая боль. Безумие пало на цитадель, мир истек кровью.

Он нашел боковой проход сразу за Великим Залом. Его обрамляла загадочная резьба — женщины в торжественной процессии. Высокие женщины, черная как полночь кожа. В самом проходе сцены изменились, став картинами плотских утех, все более подробными по мере приближения к дальнему концу. Миновав череду альковов, назначение которых казалось очевидным, Йедан Дерриг оказался в помещении со сводчатым потолком. Терондай, так оно называлось? Насколько исказилось слово с течением времени? Священное око темноты, свидетель всего в мире.