Стивен Эриксон - Пыль Снов

Конечно, это произошло в нецивилизованные времена. Келланвед положил конец пыткам. «Государство, разрешающее пытку, взывает к варварству и не заслуживает ничего иного, кроме как пожать плоды собственных злоупотреблений». Говорят, это слова Императора, хотя Смола и не убеждена. Звучит слишком… гладко, особенно для треклятого дальхонезского вора.

Но жизнь во времена цивилизованности стала менее веселой… по крайней мере, так шепчут старики. Хотя они всегда что-то шепчут. Это последняя работа в жизни, дальше только смерть от дряхлости, награда за долголетие. Что до нее самой, Смола не надеялась пережить работу солдата.

Интересно, что больше всех жалуются молодые да зеленые. Ветераны всегда спокойны. Наверное, это проклятие начала и конца жизни: и молодые и старики оказываются в ловушке вечного недовольства.

Целуй-Сюда собрала кости и бросила еще раз. — Ха! Бедный Бадан — тебе ни в жизнь не перебить. Давай, бросай!

Смола согласилась: это был хороший бросок. Четыре основных, только двух не хватает для настоящего «моста». Бадану потребуется поистине идеальный бросок.

— Я выхожу, — сказала она. — Бросай, Бадан. И без жульничества.

— Я не жульничаю, — ответил он, собирая кости.

— Тогда что у тебя к ладони прилипло?

Бадан открыл ладонь и скривился: — Она смолой намазана! Вот почему ты так хорошо бросала!

— Если смолой намазана, — крикнула Целуй-Сюда, — то Смола и виновата!

— Дыханье Худа, — вздохнула Смола. — Смотрите, придурки — мы все жульничаем. Это у нас в крови. Значит, никто никогда не признается, что смазал ладонь смолой. Давай, счищай — и продолжим.

Остальные согласились, отчего Смола ощутила облегчение. Поганая живица оставалась в кармане слишком долго, перепачкав все. Да и пальцы стали липкими. Она исподтишка опустила руки и потерла о бедра, как бы пытаясь согреться. Целуй-Сюда мрачно поглядела на нее: в казарме было жарко, словно в костре коптильщика человеческих голов.

Они попытались не обратить внимания на стук сапог. Кто-то шел к столу. Бадан Грук бросил кости, получив шесть из шести основных.

— Видели? Ну как!? — Бадан улыбался широко, но откровенно неискренне. — Глядите же на кости!

Но они смотрели на него, потому что шулеры всегда себя выдают — начинают дергаться, потеть, подскакивать на стуле.

— Смотрите! — снова показал он пальцем, но слова прозвучали умоляюще. Он поднял руки: — Пальцы чистые, подружки…

— В первый раз за всю жизнь, — сказал человек, вставший около стола.

На лице Бадана Грука нарисовалась сначала полнейшая невинность, а затем и намек на обиду. — Несправедливо, сэр. Вы видели мой бросок — да и пальцы мои видели. Чистые как сама чистота. Ни смолы, ни дегтя, ни воска. Солдат не может быть грязным и вонючим — это плохо для морали.

— Уверены?

Смола повернулась на стуле: — Чем можем служить, лейтенант Прыщ?

Глаза мужчины удивленно блеснули: — Вы меня не узнали, сержант Смола. Я капитан…

— Добряка нам уже показали, сэр.

— Мне казалось, я приказал вам срезать волосы.

— Мы срезали, — сказала Целуй-Сюда, — а они снова отросли. Это свойство дальхонезцев, наследственное. Извращение. Такое слово, Смола? Извращение к коротким прическам. Мы волосы обрезаем, а они желают отрасти и выглядеть как раньше. Случается ночами.

— Можете утешаться, — сказал Прыщ, — думая, что я не капитан Добряк. Что я не тот человек, на которого вам указали. Но вы уверены, что вам указали на кого следует? Да и того кто указал, знаете? Это мог быть лейтенант Прыщ. Он известен дурными шутками. Просто-таки печально знаменит. Он мог решить поиздеваться над вами. Это у него в крови. Наследственное.

— Тогда, — спросила Смола, — на кого же нам указали?

— Да на кого угодно.

— Разве лейтенант Прыщ — женщина?

— Нет, конечно. Но…

— Это была женщина, которая нам Добряка показывала.

— Ага, но она могла указывать на лейтенанта Прыща, если вы спрашивали старшего по званию. Ну что же, раз все выяснилось, я должен проверить, выполнили ли вы приказ о восстановлении веса.

Целуй-Сюда и Смола одновременно повернулись, внимательно глядя на него.

Мужчина засверкал улыбкой.

— Сэр, — начала Смола, — как вы намерены выяснять?

Улыбка сменилась выражением полнейшего потрясения: — Вообразили, что ваш капитан — грязный старый развратник? Искренне надеюсь, что нет! Что же, вы придете в мою контору на девятый ночной звон. Разденетесь до белья в наружной комнате. Потом постучитесь и, услышав мой голос, немедленно войдете. Я понят, солдаты?

— Так точно, сэр! — сказала Смола.

— Тогда до скорого.

Офицер отошел.

— И долго, — сказала Целуй-Сюда, дождавшись, когда он покинет казарму, — мы будем так забавляться?

— Еще только начали, — улыбнулась Смола, собирая кости. — Бадан, раз уж тебя выперли из игры за явное жульничанье, окажи мне мелкую услугу. Ну не такую уж мелкую… я хочу, чтобы ты сходил в город и привел парочку самых жирных и страшных шлюх, каких сможешь найти.

— Не нравится мне, куда всё заходит, — буркнул Бадан.

— Послушай сам себя. Стареешь…

— Что она сказала?

Сендалат Друкорлат поморщилась: — Она удивилась, что мы так долго ждали.

Вифал хмыкнул: — Женщины…

— Да уж. — Сендалат остановилась на пороге, сверкнув глазами на трех нахтов, притулившихся около подоконника. Они обвили друг дружку черными мускулистыми руками, образовав кучку конечностей и тел, над которой торчали три разномастные головы. Бегающие глазки подозрительно щурились. — С ними что?

— Думаю, они пойдут с нами, — сказал Вифал. — Вот только они не знают, разумеется, куда мы идем.

— Привяжи их. Запри. Сделай что-нибудь. Пусть останутся здесь. Муженек, они смехотворны.

— Они мне не домашние зверьки.

Анди скрестила руки на груди: — Неужели? Тогда почему они все время трутся у твоих ног?

— Честно? Не знаю.

— Кому они принадлежат?

Он долго смотрел на нахтов, но ни одно существо не пожелало встретиться с ним глазами. Они выглядели жалко.

— Вифал…

— Да, да. Думаю, это зверьки Маэла.

— Маэла?!

— Да. Я ему молился. И они появились. На острове. Или они появились до того, как я начал молиться? Не помню. Но они увезли меня с острова, и это заслуга Маэла.

— Так отошли их к нему!

— Вряд ли молитва на такое способна, Сенд.

— Благослови нас Мать, — вздохнула она, выходя из комнаты. — Собирай вещички. Отправляемся в полночь.

— В полночь? Темно будет, Сенд!

Она взглянула на него так же, как глядела на Шлёп, Хруста и Писка.

«Темно. Да уж, сказанул».

Хуже всего было уловить блеск сочувствия в бусинках глаз нахтов. Они следили за ним, словно плакальщики на похоронах.

«Ну, человек учится ловить сочувствие от кого угодно».