Стивен Эриксон - Пыль Снов

Недавно он услышал также о женщине, проклятой неупокоенностью. Рутан Гудд намекнул, что спал с ней… что за извращение? Мертвяк покачал головой. Все равно что пользовать коров, собак, коз и бхок’аралов. Нет, еще хуже. Но хочет ли она избавиться от проклятия? Нет. Ну, тут он с ней согласен. Нехорошо возвращаться. Легче привыкнуть к неизменности смерти, чем к гниению, увяданию тела. К тому же мертвецы никогда не возвращаются полностью. Это как заранее знать секрет фокуса. Никакого удовольствия. Они потеряли все утешительные иллюзии…

— Мертвяк!

Он повернулся и увидел пробирающегося мимо ям и деревьев Бутыла.

— Слышу, ты тут разговариваешь — но духам никогда нечего сказать. Что толку с ними болтать?

— Я не с ними.

Молодой маг подошел к нему и встал, уставившись на древнюю джагутскую башню. — Видел обоз, который выстроили за городом? Боги, там столько всего, что на пять армий хватит.

— Может, хватит, может, нет.

Бутыл хмыкнул: — Прямо как Скрипач говоришь.

— Мы идем в никуда. Пополнить припасы будет трудно, а скорее всего невозможно.

— В никуда. Вот это правильно.

Мертвяк показал на Дом Азата. — Думаю, они там.

— Синн и Гриб?

— Да.

— Их что-то схватило?

— Не думаю. Они скорее прошли внутрь, как делали Келланвед и Танцор.

— И куда?

— Без понятия. Нет, я идти следом не планирую. Придется считать их пропавшими.

— Безвозвратно.

Бутыл бросил взгляд на Мертвяка: — Ты уже обрадовал Адъюнкта?

— Да. Но она не обрадовалась.

— Жаль, не успел на это поставить. — Бутыл потянул за клочковатую бородку. — Так скажи, почему ты решил, будто они ушли внутрь.

— Прошлой ночью я пошел на псарню и взял Крюка с Мошкой. Ты сам знаешь, у этой шавки злобы на двоих запасено. Старый Крюк — он просто пастуший пес. Без выкрутасов, простой и понятный. Я имел в виду — ты заранее сможешь угадать, когда он тебе в горло вцепится. Но никаких хитростей, верно? А вот Мошка — лицемерный зубастый чертенок. Ну, Крюка я пнул сапогом по голове, чтобы знал кто тут хозяин. Мошка поджала хвост и тут же вцепилась в лодыжку. Чуть не удушил ее, пока отрывал.

— Ты взял собак.

— И спустил с поводков. Они метнулись как два осадных копья — по улицам, по аллеям, вокруг домов и через вопящие толпы — прямиком сюда. К дверям Азата.

— А как тебе удавалось от них не отставать?

— Никак. Я наложил на них чары и следил. Когда я добрался сюда, Мошка столько раз бросилась на дверь, что чуть мозги себе не вышибла и лежала на тропе. А Крюк пытался подрыть камни.

— И почему никто из нас не додумался?

— Потому что вы все дураки.

— И что ты сделал потом?

— Открыл дверь. Они вбежали. Я слышал, как они несутся по ступеням. А потом… ничего. Тишина. Собаки ушли за Синн и Грибом через какой-то портал.

— Знаешь, — сказал Бутыл, — приди ты сначала ко мне, я сумел бы поехать с душой одной из них. Могли бы понять, куда ведет портал. Но ты ведь у нас гений, Мертвяк. Уверен, у тебя были веские причины не приходить ко мне.

— Дыханье Худа! Ладно, я сдурил. Каждый гений иногда бывает глупцом.

— Твое послание передал Хрясь, так что я едва смог разобраться что к чему. Ты хотел встретиться здесь. Вот он я. Но все сказанное вполне можно было услышать за кружкой эля в таверне Гослинга.

— Я выбрал Хряся, потому что знал: едва он передаст тебе послание, как всё забудет. Забудет даже, что говорил со мной и с тобой. Он же самый тупой человек, которого я встречал.

— Итак, мы встречаемся тайно. Как загадочно! И чего тебе нужно, Мертвяк?

— Хочу все знать о твоей ночной посетительнице, для начала. Думал, это лучше обсудить наедине.

Бутыл вытаращил глаза.

Мертвяк нахмурился. — Что?

— В чем тут прикол?

— Я не желаю интимных подробностей, идиот! Ты видел ее глаза? Когда — нибудь смотрел ей в глаза, Бутыл?

— Да, и каждый раз жалел об этом.

— Почему?

— В них так много… нужды.

— И все? Ничего кроме?

— Много чего кроме, Мертвяк. Удовольствие, может, даже любовь. Не знаю. Все, что я вижу в ее глазах… происходит «сейчас». Не знаю, как объяснить. Нет прошлого, нет будущего, только настоящее.

— Полная пустота?

Бутыл сощурился. — Да, как у барана. Ее животная сторона. Я каждый раз к месту примерзаю, словно гляжу в зеркало и вижу свои глаза, но только такие, какие никто больше не видит. Мои глаза… — он вздрогнул — и никого за ними. Никого знакомого.

— Полный незнакомец, — кивнул Мертвяк. — Бутыл, я однажды смотрел в глаза самого Худа и видел то же самое. Даже чувствовал себя так же. Я и не я. Я — никто. Думаю, я понял, что именно видел. Наконец понял эти глаза, пустые и полные. Плотное отсутствие за ними. — Он посмотрел на Бутыла. — Это… это наши глаза в смерти. Когда душа уже сбежала из тела.

Бутыл побелел. — Боги подлые, Мертвяк! Ты мне в спинной хребет златочервя запустил! Это же… это жуть. Вот что бывает, когда смотришь в глаза мертвецам слишком часто? Теперь буду закатывать глаза, когда хожу по полю битвы… Боги!

— Баран полон семени, — ответил Мертвяк, вновь обратившись в сторону Азата, — и желает его выплеснуть. Ему недолго жить осталось? Понимает ли он? Знает ли зимой, что придет весна? Полная пустота. И всё. Всегда. Навечно. — Он потер лицо. — Мне недолго осталось, Бутыл. Ох, чую. Недолго.

— Слушай, — сказала она, — когда я свой же пялец… палец туда засовываю, ничего такого не чувствую. Понял? Ба! — Она скатилась с него, намереваясь опустить ноги вниз и, может быть, встать, но кто-то обрезал кровать на середине и она шлепнулась на грязный пол. — Уй! Типа.

Смертонос поднял голову, чтобы ее видеть. Огромные девичьи очи блестели из-под зарослей иссиня-черных волос.

Хеллиан вдруг нечто вспомнила — что было забавно, ведь она вообще редко что-то вспоминает. Она была девочкой, пьяной только чуть-чуть (ха, ха), она бродила по заросшему травой берегу извилистого ручья и на мелководье нашла гольяна, недавно умершего. Взяла хлипкое тельце в ладони и уставилась. Какая-то форель, всплески красного — самого красного, какой она видела — цвета, а вдоль узкой спины ярко-зеленые пятна, словно весенние почки.

Почему Смертонос напомнил ей мертвого гольяна — непонятно. Не по цвету, ведь он не красный и даже не зеленый. Не по мертвости, ведь он моргает, а значит, еще не помер. По скользкости? Может быть. Этот жидкий блеск, да, гольян в чаше рук, в скудном озерце, похожем на гробик или кокон. Она вдруг припомнила и глубокое свое горе. Мальки так стараются, но почти все помирают, иногда без особой причины. Как звали ручей? Где это было, Худа ради?

— Где я росла? — прошептала она, лежа на полу. — Кем была? В городе? За городом? Ферма? Карьер?

Смертонос скользнул на край кровати и уставился на нее с конфузливой алчностью.