Дмитрий Скирюк - Кукушка

— Вот скажи мне, старик, — неожиданно для самого себя попросил вдруг Шнырь, — ты бы как хотел умереть?

Подобные вопросы, похоже, составляли неотъемлемую часть работы корчмаря. Во всяком случае, с ответом старикан ничуточки не медлил.

— Я, батенька, не хотел бы умирать вообще, — ответил он, подбирая со стола монетку и пробуя её на зуб. — Но раз уж всё равно придётся, то лучше бы дома, и как можно позже.

— А я вот не знаю, как бы я хотел, — признался Иоахим и переложил голову с одной руки на другую. — Вот сижу себе и думаю, что будет, когда меня уже не будет. Тебе-то, дед, хорошо: сидишь у своих бочек, протираешь кружки, копишь гроши и патары, а срок придёт — загнёшься в своей постели. А тут — пырнут ножом, столкнут в канаву, и подыхай до срока. А потом чего? «Амен, не амен, а будешь в ямен», понял? Зароют меня в землю или сожгут, вот и вся недолга. Так — черви сожрут, а этак — по ветру развеют, крупинки не найдёшь... Мерзко, да? Молчи, дед, сам понимаю, что мерзко. Вот тебе если, как лучше — чтоб сожгли или чтоб закопали? А?

Корчмарь пожал плечами:

— По мне, и то и это — всё едино. Лишь бы не живьём. Коли хотите знать моё мнение, юнкер, то вы слишком много выпили, ежели вас такие мысли начали одолевать. В вашем возрасте о жизни думать надо, о гульбе, о бабах, не о смерти. У вас впереди ещё много всего. Итак... Я могу принести ещё жаркого с капустой или с кашей вместо сдачи. Или воды, чтобы вы протрезвели, — это бесплатно. Хотите?

— К чёрту воду, — взорвался Иоахим, — и капусту с кашей, всё к чёрту! Ничего не надо! Отстань от меня, дед, понял? И так тошно. Не учи учёного.

— Ну, как хотите. — Корчмарь пересчитал монетки в кармане, выбрал три или четыре медных кругляша и столбиком сложил их перед Иоахимом. — Вот ваша сдача, вот.

Снаружи послышался топот копыт. Шнырь насторожился и завертел головой, в глазах его проглянул испуг. Однако лошадь была одна, да и приближался всадник не с той стороны, откуда Шнырь явился в «Три ступеньки», и он успокоился. Тем временем всадник подъехал к корчме, остановил коня, слез, распахнул дверь и вошёл. Это оказался высокий толстяк с мрачным одутловатым лицом, на котором застыло выражение брезгливого недовольства; он был одет во всё серое и с ног до головы испачкан грязью. Если приглядеться, на лице его и шее можно было заметить странные следы — какие-то большие пятна, волдыри, будто его кусали пчёлы. Не удостоив взглядом ни усатого, ни Иоахима, он бухнулся на лавку, поморщился, сбросил плащ, стащил перчатки, хлопнул ими по столу и коротко потребовал:

— Вина

— Красного или белого? — мгновенно вскинулся корчмарь.

— Красного и подогретого. — По тому, как толстяк заказывал, становилось ясно, что и деньги у него водятся, и распоряжаться он привык. — И сообрази чего-нибудь на закусь.

— Не извольте беспокоиться. Э-э... лошадь расседлать?

— Не надо. Я здесь ненадолго.

Господин заметно нервничал в ожидании заказа — ёрзал, барабанил пальцами, выглядывал в окно. Шнырь исподтишка косился на него. Крепкая заноза донимала дядьку, не иначе: за Иоахимом гнались, но рядом с этим типом в сером он смотрелся просто воплощением спокойствия. Впрочем, тут дело было, скорее, в мере выпитого пива, нежели в храбрости. Наконец кабатчик Вольдемар принёс вино, пол-окорока, хлеб и сыр и ушёл на кухню. Толстяк залпом осушил полкружки, опустил её и встретился взглядом с Иоахимом. Шнырь поднял свою кружку в знак приветствия, но тот не обратил на него внимания и занялся едой.

Шнырю, однако же, хотелось поболтать.

— Спешите, господин хороший? — поинтересовался он.

Серый посмотрел с недоумением, будто с ним заговорила кошка или табуретка.

— Я тоже спешу, — осмелел Шнырь. — Тока вот погода, чёрт её дери... Я ночью шёл, так дождь мне все мозги прокапал. Давно такой весны не помню... Далеко путь держите?

Не удостоив его ответом, толстяк безразлично отвернулся, но через мгновение вдруг снова поднял голову и вперился в Шныря, как сыч. Парню аж не по себе сделалось, так изменился взгляд толстяка — стал пытливым, настороженным, очень внимательным: господа так не смотрят, а если смотрят, то на что-то очень важное, чем ну никак не может быть подвыпивший бродяга за соседним столиком! Шнырь не решился продолжить, и некоторое время они молча переглядывались. Тут хозяин весьма кстати принёс большую миску жареной козлятины со сладким перцем, чесноком и сыром и опять собрался удалиться, но серый жестом удержал его и о чём-то спросил. Кабатчик посмотрел на Иоахима и тихо ответил. Шнырь уткнулся в свою кружку так резко и демонстративно, что едва не выбил себе зуб. До него долетали лишь обрывки разговора: «Что за...», «Я не...» и «Давно сидит...» Шнырь слышал, как толстяк откашлялся, прочищая горло, пробормотал что-то вроде: «Всё равно придётся...» — и умолк. А через минуту перед Иоахимом, словно сама собой, вдруг оказалась маленькая кружка с подогретым вином. Когда же он с недоумением поднял голову, то столкнулся взглядом с лысым корчмарём, который указал ему на господина в сером платье.

— Вас, — доверительно поведал он. — Интересуются.

Запах от вина шёл восхитительный — не чета той бурде за жалкие гроши, какую Шнырь сосал всё утро. Господин в сером кивнул и указал на лавку рядом. Шнырь вслепую, со второго раза, сгрёб свою кружку и на ватных ногах направился к камину.

«Шпик! — решил он. — Или, не дай бог, кто-то из воров... Ох, отрицаю Господа, везёт же мне — опять я влип!»

Он подошёл и сел напротив. Кружки стукнулись. Беседа началась.

— Как тебя звать? — спросил всадник, терзая ножом козлиный бок.

— Симон, — не моргнув глазом, моментально соврал Шнырь.

— Симон... — Во взгляде толстяка проглянуло неодобрение. — А может, ты ещё и Пётр? Как тебя звать по-настоящему?

— Иоахим, — поколебавшись, признался Шнырь.

— Так-то лучше. Странствуешь?

— Ага. Типа этого, — Шнырь сделал неопределённый жест, — брожу.

— Здешние места хорошо знаешь? Здешние места? Чего ж не знать. Конечно, знаю.

— Где ты вырос?

— Я-то? Возле Лауэрзее.

— Тогда назови мне пару городишек рядом с Нимвегеном. Можешь?

Шнырь хотел послать его подальше с этими расспросами, но неожиданно для себя вдруг ответил. То ли благоразумие в нём взяло верх, то ли хмель, а может, нюх вора на скорую наживу. Так или иначе, он решил послушаться внутреннего голоса.

— Запросто! — сказал он. — Вот: Этсен, Стефансверт, Руремонд... Ещё есть Ньюве-Ваалем, только он ниже по течению, почти у самого залива.

— Как лучше всего попасть отсюда в монастырь святой Клариссы?

— Это в тот, который на песках? А по тракту. Прямо на север, мимо плотины старого Ганса, потом через лес. Два-три дня пешим. На лошади меньше.

— Как зовутся жители Эйндховена?