Дмитрий Скирюк - Кукушка

— Проснулась, — не то спросил, не то констатировал он и виновато улыбнулся. — Я не хотел тебя будить.

— Я испугалась, — призналась Сусанна и закашлялась, прочищая горло: за ночь её голос сел. — И замёрзла, — добавила она.

— Развела бы костёр.

— У меня огнива нет. Почему ты ушёл? Это из-за той девушки? Из-за той девушки, да?

Лис не ответил, упрятал лицо под капюшон и сунул руки в рукава рясы. Повёл плечами: без плаща холод и сырость пробирали насквозь.

— Так было нужно, — наконец глухо сказал он, не отводя взгляда от камня. — Я не хотел тебя расстраивать. Прости.

Тем временем Сусанну разобрало любопытство.

— На что ты смотришь? — спросила она, кутаясь в одеяло и подходя поближе. И остановилась. — Ой! Тут чего-то нарисовано. Что это? Какие-то буквы?

Камень был неровный, серый, с трещиной; с юга нарос огромный муравейник. Передняя сторона была стёсана и сплошь покрыта знаками и рисунками.

— Руны, — сказал травник. — Это рунный камень.

— Для чего?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Их когда-то везде ставили норманны.

Сусанна содрогнулась.

— Викинги? — замирая, спросила она.

— Нет, вряд ли. Поселенцы, наверное. Это было давно.

— А... а зачем они их ставили, эти камни?

— Я не знаю. Может, так они обозначали границы между владениями. А может, под ним похоронен какой-то герой. Или это камень, скрепляющий клятву или договор. А может быть, тут просто приносили жертвы.

— Жертвы?

— Угу. Смотри: многие руны нарочно отбиты. Это из-за христианства. Он очень старый. Норманны поклонялись своим богам. Хотя нет, погоди: жертвенные камни у них были ниже... и шире. Вот такие примерно. — Он развёл руки.

— И откуда ты всё это знаешь! — поразилась девочка.

— Да вот... как-то получилось так, что знаю, — с непонятной грустью ответил травник и улыбнулся. Пальцы его трогали шероховатости камня. — У меня был друг когда-то... он немного научил меня в них разбираться.

— Он был викинг?

— Нет, варяг. «Связанный клятвой». Я не знаю, где он сейчас. Да и он бы тут не разобрался: много рун сколото, я просто не могу их сложить в слова. Хотя вот здесь, вот это, например. — Жуга ткнул пальцем. — Тут сказано, что резал их человек по имени Худин. Или Хугин. Gebo и Dagaz — руны «г» и «д» — написанием схожи. Он был эриль — заклинатель рун... А вот здесь начертано, что камня не касалось железо. Он, должно быть, выбивал их камнем или костью. А вот эти три руны — знак удачи. Нет, это не жертвенник и не могильный камень. А это... Хм!

Пока они так разговаривали, верхушки тополей вдруг осветились. Ещё минута — и край солнечного диска показался из-за горизонта. Остатки мрака прыснули и затвердели в тени. Свет разливался вокруг, старое ленивое красное солнце медленно выползало, словно выкатывалось на бескрайнее пространство плоских польдеров, будто ему в эту ночь тоже довелось спать на холодной земле и у него под утро всё отмёрзло. Но шли минуты, солнце поднималось выше, становилось бодрым, жёлтым и слепящим. Занимался день — не пасмурный, как всю неделю до того, а самый настоящий, долгожданный, летний. Туман пополз, потом потёк, потом стремительно шарахнулся в овраг. Кровь быстрее побежала по жилам, Сусанна почувствовала, что оживает, да и травник приободрился. Эти несколько минут они молчали, глядя на восход, будто исполняли некий ритуал, а Жуга как трогал выбитые в камне руны, так и остался стоять, положив ладонь на замшелый валун.

— Эту кто-то вырезал совсем недавно, — вдруг сказал он, трогая корявую руну на боку камня. — Совсем недавно... Хм!

Он опустился на колени и ощупал землю. Вынул нож и стал копать. Не прошло и двух минут, как лезвие стукнуло о дерево. Жуга разгрёб рыхлую землю и извлёк шкатулку. Внутри обнаружились порядочная горка самоцветов без оправ, серебряные нити и ещё кое-какая мелочь.

— Фриц! — воскликнул травник. — Вот те на... Так он здесь был!

— Что это? — спросила Сусанна. — Клад?

— Привет из прошлого, — сказал Жуга. — А может, из будущего.

В кустах неподалёку вдруг раздался треск, затем протяжный крик. Сусанна взвизгнула. Жуга поморщился и приказал ей знаками молчать, и она послушно закивала, зажимая рот ладошками. Ещё через мгновение из переплетения густых ветвей, как болт из арбалета, вырвалась стремительная птица, с громким криком набрала большую высоту и принялась описывать размеренные, резкие круги в синеющем, без единого облачка, небе.

«Чнии-йн!» Ястреб.

Жуга не уходил, чего-то ждал. Ждать пришлось и Сусанне тоже. Но уже через минуту стало ясно, кто тому виной.

Из кустов вышел человек. Сусанна содрогнулась, ахнула, не сдержавшись, спряталась травнику за спину и оттуда с ужасом наблюдала за приближением незнакомца. Это был тот самый наёмник, второй из тех, которые похитили её из города, холодноглазый и светловолосый. Рутгер! Она узнала его сразу, хотя сделать это было нелегко. Он двигался рывками, словно кукольный плясун, хромал и горбился, кренился на один бок; на мгновение девочке даже показалось, что ему непривычно двигаться на двух ногах. Да и сам вид его внушал если не страх, то омерзение: кожа была в пятнах, будто в лишаях, на голове, среди волос, зияли непонятные проплешины, глаза блестели, словно у припадочного. Наконец он подошёл почти вплотную и остановился.

— Здравствуй, Рутгер, — тихо, даже как-то виновато произнёс Жуга.

— Ублюдок! — скорее прорычал, чем выговорил тот вместо ответа. — Сволочь, тварь! Скотина, недоносок! Я тебя убью! Как ты посмел?!

Он скрипел зубами, пальцы его — серые, с обломанными жёлтыми ногтями, всё время сжимались и разжимались. Казалось, он с трудом сдерживается, чтоб не броситься на травника и не вцепиться ему в горло. Жуга, как бы между прочим, перебросил посох из одной руки в другую и сбросил с головы капюшон.

— Успокойся, — сказал он, — перестань орать: девчонку напугаешь, ей и так нелегко. Если хочешь говорить, пойдём к костру. А если нет...

Глаза наёмника встретились с глазами травника: синее против синего; Рутгер прищурился и подобрался.

— Я б тебе горло разорвал, когда б не Зерги! — Рявкнул он ему прямо в лицо. — От меня ты ничего не утаишь, я всё знаю! От неё разит тобой, твоим... поганым семенем!

Травник поджал губы:

— Я не собирался ничего утаивать. Она...

— Она моя!!! — взревел наёмник. — И не смей её касаться, слышишь, ты, паршивая облезлая лиса! Не смей!

Мышцы Рутгера время от времени чуть вздрагивали, словно не могли лечь на место. Теперь, когда он стоял рядом, Сусанна чувствовала, как от него воняет мокрой псиной. На его коротком фламандском колете, спереди, над самой пряжкой кожаного ремня зияли две прорехи, а точнее, два разреза — один выше другого. И точно так же, как у той девушки в зелёном, ткань вокруг и ниже заскорузла от крови. Зрелище было кошмарное. Немудрено, что Сусанна этого не выдержала: чувства оставили её, и высокая трава пружинисто и мягко приняла в объятия лёгкое девичье тело.