Федор Чешко - Урман

Непереносимая Мечникова жажда как-то сразу подрастеряла силу да ярость, едва лишь появилась возможность ее — жажду — утолить. Спокойно, без нетерпения дождался Кудеслав своей очереди, хоть и был его черед пить последним. Волк, кстати, и тут высунулся перед всеми. Оно, конечно, главному из гостей всюду отдается первенство. А только будь Волк мудрее да гибче, так непременно поступился бы тому же Толстому. Ведь и слепцу видно: Яромиру против шерсти верховодство молодого над двумя старцами. Получается, что ласковыми речами приезжий воевода манит старейшину под властную руку своего родителя, делами же рушит собственные уговоры.

Не нарочно ли он этак-то?

Нет, вряд ли. Просто играет в нем неперегоревший щенячий задор.

Да, задор-то щенячий, но сила да отвага как у матерого волка — хуже такого сочетания мало что можно себе представить.

Мечник, конечно же, внял хранильникову совету про корку. Только сперва он все-таки опростал полный ковш воды — мелкими глотками, обстоятельно и без спешки. И вот ведь диво какое: после питья жажда взъярилась пуще прежнего, а мокрая корка оставила от нее лишь малую чуточку — ровно столько оставила, чтоб не позволить забыть о миновавших мучениях.

Кудеслав удивленно покосился на Белоконя, и тот ответил ему настороженным, едва ли не испуганным взором. Боги, Навьи, да что же все-таки происходит?!

Впрочем, размышлять о собственных неприятностях времени уже не было. Беседа потянулась своим чередом, и вроде бы уже ничто не мешало слушать и вдумываться.

— Да полно тебе, старейшина, неужто ты такой скаред? — Волк, развалясь, рассеянно водил ладонью по дочиста выскобленным доскам стола, и при каждом движении в глубине огромного анфракса, украшающего перстень на указательном пальце воеводы, вспыхивали и меркли багряные искры. — Вон хоть Грозу спроси, брата своего во старейшинстве родовом: по три белки с каждого двора или по одной кунице с двух соседских дворов — нешто оскудеет твоя вервь-община от такой дани? А получите вы куда больше, чем станете отдавать.

— Три белки — в день? — вкрадчиво спросил Яромир.

— Нет, — осклабился Волк. — В год.

— В год — это хорошо. — Яромир задумчиво огладил бороду. — Пока хорошо. А что будет потом? — Он вдруг резко обернулся к Грозе, прищурился. — Ты уверен, что дань не будет расти? Можешь ли ты хоть в чем-нибудь быть уверен?

Гроза молча потупился. С самого утра он говорил почти не переставая, пытаясь убедить своего брата во старейшинстве признать над собою руку Волкова отца (или убеждая себя в правильности собственного решения?). Теперь он устал. Пускай говорят другие.

Яромир вновь оборотился к снисходительно ухмыляющемуся воеводе:

— Видишь, молчит. Не знает. А что скажешь ты?

Волк продолжал водить рукой по столу, словно бы гладил не доски, а нечто живое.

— Грядущее могут ведать лишь боги, и то не всегда, — лениво промолвил он. — Но вот что я знаю наверняка: самим по себе вам все равно не быть, больно уж лакомы ваши угодья. Меха, мед, вощина… Железо… На все это найдется много охотников, да таких, что без подмоги вам не отбиться. Так, может, лучше собственной волей принять защиту своего же корня, чем в конце концов сломиться под вовсе иноязыких? Думай, старейшина, думай!

Яромир криво усмехнулся:

— Дивлюсь я на твои слова, воевода! Вот сам же ты давеча кровную родовую общину вервью назвал. Правильно, вервь и есть. Один волос из конской гривы легче легкого хоть разорвать, хоть ножом разрезать. Но ежели несколько таких волос сплести в вервие, то даже тебе, удальцу могучему, такое вервие не порвать. Так неужто ты думаешь, будто я, хоть ради каких ни на есть лестных твоих посулов, соглашусь нашу вервь расплести? Сам же говоришь: много вокруг несытых да алчных!

Волк собирался ответить, но не успел — его опередил Толстой:

— Либо ты недопонял, либо же с умыслом тщишься извратить слова да намерения наши! — Старик истово притиснул кулаки к узкой костлявой груди (когда воеводин советник скинул шубу, оставшись в полотняной одеже, прозвание его стало казаться едва ли не издевательским). — Вовсе в уме у нас не было и нет расплетать верви! Наоборот! Представь, какая крепость получится, когда воедино сплетутся не тонкие волосины, а множество крепких общин!

Он перевел дух, отхлебнул воды из украшенного затейливой резьбою ковша и заговорил спокойнее, с меньшей горячностью:

— Вот сказывали нам, будто изверги тебя донимают. — («Кто сказывал?!»—вскинулся Белоконь, но Толстой будто бы не расслышал). — Предайтесь под руку того, кто глаголет тебе нашими устами… хочешь, хаканом его назови, хочешь — так, как зовут люди близкого нам языка: кнежем… только кем его ни нарекай, а он и его нарочитые старцы да ратные мужи все, как и вы, вятского корня, вятского воспитания; все они вятскому обычаю и извечному укладу, от Вятка ведущемуся, крепкая оборона. И тебе против извергов-самочинцев будет от них опора и подмога…

— А не самочинцам ли против общины выйдет эта подмога? — нехорошо оскалился Яромир.

— Да леший с ними, с извергами вашими, — торопливо перехватил разговор Волк. — Вот в запрошлом году была вам обида от мокшан. Была ведь? Была. И в прошлом году могло повториться такое, и в этом может. Так ты, старейшина, хоть сей же миг единое слово скажи! Кликну два-три десятка своих воев, что нынче в Грозовой верви гостюют, — поверишь ли, трех дней не минует, как от мокшанского логова останутся лишь уголья да три столба дыма. Это вам, мирным охотникам, ратное дело не в привычку, а мне да моим возни на единый чох. Я ведь видывал град этой самой мордвы, как к вам добирался, — малый он, малосильный. Точнехонько как ваш. На одну ладонь положить, другой хлопнуть — всего и дела…

Мечник, до этого мгновения изображавший, будто слушает он малопонятные разговоры умудренных людей рассеянно, лишь из вежливости не позволяя себе задремать от скуки, при этих словах воеводы вздрогнул и выпрямился.

Уговоры окончились.

Начались угрозы.

Яромир же коротко переглянулся с волхвом, скользнул усмешливым взором по насупленному лицу Грозы и проговорил с показной раздумчивостью:

— Э, не скажи, воевода! Не все так получается, как мнится после первого взгляда… Вот давай-ка Мечника нашего спросим — он воинское дело понимает не хуже тебя и твоих, с разными языками бился и с мокшей тоже… Слышь, Кудеслав! Как думаешь, легко ли мордовский град дымом пустить?

Кудеслав кашлянул в ладонь, отер усы, неспешно изобразил на лице раздумчивость под стать Яромировой. Смотрел Мечник в противоположную стену, но чувствовал, что глаза всех присутствующих устремлены на него. А еще, как бывало в тех редких несуетных поединках, когда нет нужды опасаться помехи от вражьих либо своих соратников, он даже не глядя чувствовал Волка — его заинтересованность, возрастающее нетерпение… Так и не взглянув на сына «старейшины над старейшинами», Кудеслав ухитрился заговорить именно в то мгновение, когда прискучивший ожиданием Волк сам собрался что-то сказать.