Михаил Маришин - Дизель решает всё

— Слышь, вежливый! Я щас до тебя доберусь, …ля! Ноги выдерну, …ля! Будешь как снеговик, …ля, на шариках, …ля, кататься!

Мужик шустро скрылся из виду, а мы с Женей, плюнув в сердцах, побрели дальше. Почти у самой нашей заветной цели — расчищенной улицы, к которой мы шли меж двух невысоких заборов, нас поймали. Человек пять. Не говоря худого слова, стремясь не выпустить нас на расчищенное пространство, мужики набросились на нас с кулаками. Толстый тулуп хорошо гасил удары, но не давал свободно двигаться и бить самому. Противники наши были в таком же положении, поэтому своих троих я никак не мог успокоить, главное было устоять на ногах. У Жени дела были совсем плохи, он то ли поймал прямой, то ли подскользнулся, но его завалили и теперь добивали лежачего. Видя такой оборот дела, я не нашел ничего лучшего, как перейти к борцовским приемам. Мужик, затянувший удар и отдавший мне руку, был продернут за спину и запахал сугроб. Я, благодаря ему, приобрел неплохое ускорение вперед и, нагнув голову, боднул всей своей массой противника слева, отчего тот сел на задницу и забыл, как дышать. Оставшийся дядька вознамерился отоварить меня по хребтине, пока я не распрямился, но запоздал. Я успел сместиться к нему вплотную и поднял его над землей, бросив на двоих, метеливших Акимова. Те кувырнулись вперед, а я, схватив торчащую из сугроба руку, выдернул товарища по несчастью на дорогу.

Мля, больно-то как! Кол, которым пыталась меня со спины отоварить невесть откуда взявшаяся бабенка, прошел вскользь, даже через тулуп пересчитал мне все позвонки. Впечатление было такое, будто на спину плеснули кипятку. Хорошо хоть я удачно повернулся боком, удара по голове я бы точно не пережил.

— Отдай!!! — я рванул левой, легшей на кол сверху, на себя, а правой, куда деваться, оттолкнул женщину. Ее руки выскользнули, и я стал обладателем оружия, если не пролетариата, то уж трудового крестьянства точно. Было самое время сделать ноги, но Акимов валялся без сознания, и бросить его я не мог. Мужики, оценив изменившуюся расстановку сил, медлили, чему способствовал пример их товарища, получившего короткий тычок в лоб, отправивший его на просмотр мультфильмов.

— А ну стоять всем! Прекратить! — донеслось с дальнего конца улицы, по которой к нам со всей возможной скоростью ковылял на деревянном протезе одноногий мужик в сопровождении милиционера в синей шинели.

— Что тут происходит?! — принялись выяснять обстановку два новых персонажа. Я молчал, потому как в голове после всех танцев все перевернулось и внятно, а самое главное, корректно, сейчас ничего пояснить не мог. Местные начали наперебой нас обвинять, будто мы приперлись невесть откуда, обзывали их непотребными словами, а потом полезли драться. Ангелы, блин! Можно подумать не вон тот, слева, нас первый обматерил!

— А вы что скажете? — спросил меня милиционер.

Я вкратце обрисовал обстановку, рассказал про полет и вынужденную посадку, про наш поход за помощью, ну и далее, по порядку. Особенно попенял на изначальную невежливость принимающей стороны. После моего рассказа все вокруг почему-то заулыбались, драчуны сконфуженно, а одноногий, оказавшийся председателем сельсовета, откровенно ржал.

— Не поняли, значит, друг друга. Хе-хе. Но, мил человек, не обессудь, помочь тебе нам нечем, лошади все на лесозаготовках, да и мужики все тоже. А оставшихся несознательных единоличников ты сам собственноручно искалечил, вряд ли их теперь уговоришь. Сходи, попробуй, к железнодорожникам, уполномоченный проводит, у них вроде ремонтный поезд стоит, паровоз вчерась на рельсы ставили. А нет, так возвращайся, пошлем мальчонку на лыжах за твоими сторожами, тут рукой подать.

— Вот засада! — только и мог я сказать, когда, поддерживая шатающегося Акимова, мы подходили к вокзалу. На здании, под фронтоном, синим по белому, было выведено: «Тулебля». Нечего сказать, могуч язык! А самое главное — велик! Некоторых слов за всю жизнь, если случая, как сейчас, не будет, не услышишь.

— Жень, а Жень? Может, я чего путаю, но такой станции я на Октябрьской дороге не помню. Ты когда в Ленинград мотался, внимания не обратил?

— Какой Ленинград? — уполномоченный, услышав краем уха мои слова, вовсю потешался. — Эх вы, летуны безголовые! Залетели, шмякнулись, да еще и не туда, куда надо! Это железка Псков — Бологое!

— … мать! Ну как тут не ругаться?! Между прочим, товарищ милиционер, матершинники — первые цивилизованные люди. Ага, потому, что в драку не полезли. По этой логике, ваша станция в эпицентре цивилизации должна быть, а она у черта на куличках. Да и драчунов навалом.

— Мало вам мужики кренделей надавали, — обиделся милиционер. — Нашу станцию, если хотите знать, мы даже переименовывать не дали. Нашлись активисты, хотели в честь какого-нибудь видного коммуниста назвать. А не дали потому, что получилось бы, что наше название вроде как плохое и ругательное. Это неправильно!

— Ладно-ладно, не буду больше, раз вы чувствительные такие.

Ремонтный поезд, стоящий на запасных путях, произвел на меня самое благоприятное впечатление, а с его начальником мы быстро и легко сошлись на почве новенького дизель-генератора московского завода «Динамо». Надо ли говорить, что мотор там стоял наш, «зиловский»? А больше всего порадовало, что у железнодорожников нашелся на платформе «Коммунар», а в мастерской — газосварочное оборудование. «Болгарки» там, кстати, тоже были, что доставило мне немалое моральное удовлетворение. Вот так, помалу, понемногу, но что-то мне менять к лучшему удается.

Прикинув, что незачем тащить самолет на станцию, если можно раму подварить прямо в поле, загрузили в трактор баллоны и уже через полчаса махали руками ликующему Яковлеву. Сообщив ему сразу две новости, хорошую, что починимся, и плохую, что сидим черт знает где, приступили к ремонту. Железнодорожнику варить раму я не дал, от этого, в конце концов, моя жизнь зависит, мне и карты в руки.

— Хромансиль? — уточнил я у авиаконструктора, кивнув на раму. Дядька мой, фронтовой авиамеханик, постоянно этот сплав хвалил, говорил, что все ответственные детали самолета из него делаются. Все с ним сравнивал, если дело до выбора материала доходило. Но вот варить его надо умеючи.

— Что? — Александр Сергеевич насторожился.

— Хромансиль, говорю? — Яковлев явно меня не понимал, поэтому я уточнил: — Рама из какой стали сварена? Хромансиль?

— Товарищ Любимов! Прекращай ругаться непонятными словами! Виноват я, признаю, сколько можно камень за пазухой держать!

— Тьфу! Кому ты нужен-то, ругать тебя! Хромансиль — это сталь такая! Уже понял, что не угадал! Из чего рама сварена?

— Не слышал… А рама из хромомолибденовой стали.