Рута Шейл - Вещные истины

Спустя мгновение нас накрывает стеной дождя.

Мы не сговариваясь бросаемся под защиту башни и почти одновременно ныряем внутрь. Вода капает с наших волос и затекает под воротники. Шум дождя заполняет каждый миллиметр пространства. Я чувствую себя потерпевшим крушение мореплавателем, который внезапно обнаружил в скале чистый, сухой и пригодный для жизни грот.

Прижатый к груди блокнот выскальзывает из моих рук и устремляется вниз. Эмиль оказывается на долю секунды быстрее и почти сразу его подхватывает.

– Рисуешь граффити?

Переплет раскрылся на том месте, где сильнее всего потрепаны страницы. Эмиль разглядывает мои каракули дольше, чем они того заслуживают.

– Похоже на какой-то алфавит.

– Только часть, – говорю я и аккуратно, но твердо высвобождаю блокнот из его пальцев. – Ерунда. Просто детская забава.

Во время грозы дом словно забывает о том, в каком веке находится, и, моргнув напоследок сразу всеми лампами, погружается во тьму. Бабушка Эльза ставит в центр стола тяжелый витой канделябр, который я отыскала на чердаке, а она отполировала песком и содой. Я по очереди подношу горящую спичку к каждому из трех фитильков. Чтение приходится отложить – в пляшущем свете пламени мелкие печатные буквы сливаются в неразличимую рябь. Вместо книги передо мной появляются тетрадный лист и самая настоящая чернильная ручка с пером.

– Помнишь, что мы учили в прошлый раз?

Я киваю и, прикусив от усердия кончик языка, погружаю перо в чернила. Вначале я вывожу на бумаге наклонные палочки с острием на концах, словно у половины часовой стрелки или маленькой единицы, а затем так же кропотливо расставляю между ними точки. Три прямых «единицы» – три точки сверху. Две прямых «единицы» и одна перевернутая – последняя точка внизу. Или ее нет вообще – тогда получится совсем другой рейсте.

– Это буквы? – спрашиваю я, получив молчаливое одобрение бабушки и несколько новых, непохожих на прежние знаков, которые тоже нужно довести до конца строки.

– Нет.

Бабушкины рейсты (если бы она могла сейчас прочесть мои мысли, то сразу бы одернула: «Никаких рейстов! Только рейсте!» Но если это даже не буквы, то непонятно, почему название вообще так важно, тем более «мои фарфоры» из собственных уст бабушку вообще не смущают) гораздо совершенней, я вижу это ясно. Сидя за столом возле крошечного окна, непрозрачного от заливающей его воды, я извожу бумагу в попытке достичь той же плавности линий, четкости контура и ажурности непонятных символов. Как только результат признается сносным, бабушка легким движением руки подносит всю стопку моих трудов к пламени свечи, некоторое время держит ее на весу, давая огню войти во вкус, а затем отправляет в печь.

– Не доверяй бумаге, – говорит она. – Бумага болтливей самых злых языков…

– Ерунда, – повторяю я и прячу блокнот в рюкзак.

Ливень даже не думает сбавлять обороты. Мы отрезаны от мира и, кажется, от мобильной связи тоже.

– Ну тогда… я даже не знаю… – Эмиль ерошит влажные волосы и возводит взгляд к потолку. Заметно, что ему так же неловко наедине со мной, как и мне с ним. – Если хочешь, можем прогуляться в казематы.

Я соглашаюсь, и мы медленно входим под гулкие своды. Шум дождя отдаляется, становится глуше, мы идем и идем, пока я не перестаю слышать его вовсе. Единственным звуком, нарушающим тишину, остаются наши шаги.

– Центральная потерна, – говорит Эмиль, растопырив пальцы и указывая ими направление. – Что-то вроде улицы, соединяющей все этажи. Справа и слева – бывшая кухня, лазарет, столовая и караульные помещения.

Я едва успеваю вертеть головой по сторонам.

– Прямо пойдешь… – тянет он так, словно ему не доводилось рассказывать ничего обыденней, – в кофр контрэскарпа попадешь. Налево пойдешь…

Мы куда-то сворачиваем, затем еще раз, и еще. После очередного поворота я понимаю, что ни один навигатор в мире не выведет меня отсюда, если сын олигарха вдруг решит разбавить нашу пенсионерскую прогулку оригинальной шуткой с собственным исчезновением. К счастью, ему это в голову пока не приходит.

Я ни на секунду не забываю, что мы находимся глубоко под землей, хотя воздух здесь удивительно свежий – не считая табачного дыма, который снова тянется в мою сторону.

– Что тут будет потом?

Эмиль останавливается и выдыхает в каменный свод потолка.

– Парковка на тысячу мест. Подземный кинотеатр. Ночной клуб. Лазертаг.

Видимо, с каждым словом мое лицо приобретает все более глупое выражение, потому что он начинает давиться от смеха.

– Да шучу я, ты чего! Как был форт, так и останется. Сначала отреставрируем, а потом… – и подмигивает мне с заговорщицкой улыбкой. – Вообще-то это страшная коммерческая тайна!

Тайны я уважаю, поэтому не настаиваю и жду, пока он докурит, в терпеливом молчании. Где-то неподалеку снова и снова точит камень, срываясь с высоты, настойчивая маленькая капля.

В соседней комнате громко тикают ходики. Пахнет сырой штукатуркой – в самом углу, над шкафом, как всегда во время сильного дождя, расплывается мокрое пятно. Оконные рамы, будто суставы старика, поскрипывают под порывами ветра, и я волей-неволей вспоминаю любимую присказку бабушки о том, что фундамент ее дома, должно быть, помнит и звон колокола старой кирхи, и цокот копыт рыцарских лошадей по мостовым Гердауэна.

– Это какая-то магия?

– Вовсе нет.

– Значит, секретный шифр?

– С чего ты взяла?

Хотя бы с того, что знаки рейсте мы изучаем только по ночам, будто творим загадочное колдовство, хотя ничего волшебного при этом не происходит.

– Тогда почему мне нужно их знать?..

– Потому что это развивает руку. – Сухие бабушкины пальцы легонько касаются моего затылка. – И потому, что это полезно для тебя.

Склонившись над столом, я послушно вожу пером по бумаге. Я и вправду с трудом запоминаю стихи. Каждое новое английское слово повергает меня в ужас, исторические имена и даты заставляют чувствовать себя тупицей. Но странные, нелогичные, почти неотличимые друг от друга рейсте даются на удивление легко. Словно в моей голове для них уже есть специальные ящички, и каждый новый знак ложится на свое место. К сожалению, на чистописание это не распространяется.

– Откуда они вообще взялись? Ты их придумала?..

В ожидании ответа я смотрю на бабушку Эльзу. Из-за резких теней ее длинное лицо будто высечено из камня. Выщипанные в ниточку брови и покрасневшие веки делают ее похожей на Mater Dolorosa Рогира ван дер Вейдена. Уголки глаз опущены, и от этого кажется, что бабушка постоянно грустит.

– Знаки рейсте невозможно придумать, – говорит она. – Их можно только…