Даниил Свиридов - Илларион

– Ко мне можно обращаться на ты. – Айзек протянул незнакомке руку и улыбнулся. – Как тебя зовут?

– Матильда, – Девица оказалась не из робких. Даже легкий румянец не выступил на ее щеках, когда она пожала знаменитости руку и представилась, словно их знакомство состоялось на вечеринке у общих друзей, на автобусной остановке или в магазине у полок с кисломолочными продуктами.

– Так и есть. Я не отказываюсь от данного обещания. И расскажу, что произошло. Ни одна деталь не будет скрыта.

– Айзек, ты действительно взял псевдонимом фамилию своей первой девушки? – донесся откуда-то вопрос от человека, которому очень понравилась возможность панибратски поговорить с кумиром.

– А ты, готов спорить, бежал по строкам книги, гонясь за сюжетом? Всю ненужную мишуру и драматические вставки оставил за кадром, так?

Зал, сразу понявший суть писательской колкости, вновь засмеялся, а мужчина, сам не сдержав улыбки, побагровел.

– Я, случается, тоже читаю по диагонали, – Подмигнул Айз смущенному читателю, будто извиняясь за то, что вогнал того в краску перед широкой публикой. – Если не брать в расчет единственный поцелуй в школьные времена, между мной и Сибиллой никогда не существовало романтических отношений. Да, она подарила мне первый поцелуй, когда до беспамятства напилась на выпускном. Мне тогда было пятнадцать лет, ей – семнадцать. Подростки влюбчивы и трепетно относятся к воспоминаниям о первом опыте соприкосновения с прекрасным и желанным. Вот и я не устоял перед магией первой влюбленности. Знаете, ведь ее фамилия – Бладборн – тоже псевдоним. Предки Сибиллы не сохранили первозданность семейного имени из-за антисемитского напряжения. Я же свою фамилию не сохранил из скромности.

Последнее шуточное примечание особенно понравилось публике. Она заметно оживилась. Откровенность Айзека несколько расслабила аудиторию, несколько зажатую после выпада писателя в сторону журналистов, и теперь каждый стремился высказаться.

– Мистер Бладборн, – снова заговорила Матильда, – думаю, нас всех объединяет один главный вопрос. В «Илларионе» вы словно открываете секрет вашего успеха, вы будто излагаете методичку для начинающего писателя. Но в конечном итоге так и неясно: действительно ли вы сами пользуетесь этими схемами, чтобы писать свои произведения? Пособие по фантазированию сбивает с толку: что же в «Илларионе» правда, а что вымысел?! Ко всему прочему, вы поставили себя в центре происходящих событий и нарекли главным героем книги. После этого вы ведь не ожидаете, что читатель сам разберется в том, что из написанного произошло в действительности, а что – нет?

Вереница красочных воспоминаний, словно слайд-шоу, пронеслась перед глазами Айзека, на мгновение вырвав его из реальности. Ассоциации вернули писателя к событиям двухлетней давности, к тому запретному участку памяти, принуждавшему его осторожно относиться к вещам, способным приоткрыть ларец с убийственной, необратимой правдой прошлого. Безмолвие писателя словно выкачало воздух из помещения, в котором теперь не раздавалось ни одного звука. Все ждали ответа, однако Айз даже не думал над ним. Настырная читательница, вновь окликнула собеседника, пребывавшего в пугающей отрешенности.

– Мистер Бладборн, наверное, я задала слишком общий вопрос…

– Нет-нет, вполне конкретный вопрос, Матильда. – Словно решаясь совершить прыжок в бездну, Айзек вдохнул полной грудью.

Настал момент рассказать правду об Айзеке Изенштейне и о том, что с ним случилось два года назад. Жить дальше, держа язык за зубами, упиваясь ядом притворства, было невыносимо. Прочь все запреты, к черту договоренности и правила, в огонь догматы «бинарного вождения». Из кокона лжи тайна так и рвется наружу. Она, как и Айзек, живет лишь мыслью о метаморфозе.

– Вам всем хорошо известно, что я ненавижу сотрясать воздух во благо тех, кто складывает слова Айзека Бладборна в свои кошельки. Я не люблю давать интервью, не люблю светиться в телевизоре или журналах. Однако моим издателем руководят иные предпочтения. Главный редактор не упускает ни единого шанса поведать СМИ очередную скучную подробность из моей жизни, интересные же я пытаюсь от этой дамы скрывать. Все же одну мою сокровенную тайну госпожа редактор разболтала два года назад – она щедро поделилась с миром планами Айзека Бладборна написать книгу в новом для него жанре, историю без каких-либо отсылок к трилогии. Отзывы читателей, номинации в авторских конкурсах, продажи, впечатления лидеров мнений и даже рецензии критиков доказали, что затея обернулась невиданным успехом. «История будоражит сознание, интрига выводит саспенс на новый уровень», – говорят про «Иллариона». По правде сказать, сюжет книги вовсе не загадка, а ее содержание не предмет для восхищения. «Илларион» – знамя, под которым писатель искал истинное признание как мастер слова, как гений сочинительства, как создатель аутентичной, уникальной, невиданной истории. В конечном итоге «Илларион» стал самым большим провалом моей жизни, он стал могилой писательского таланта, склепом для тысячи фантастических идей, которым теперь не суждено обрести плоть. Несмотря на то что вам кажется очевидным контекст настоящего и выдуманного в книге, вы задаете вопрос: что же действительно произошло? Что на страницах «Иллариона» – правда? Я оттягивал этот момент целых два года. Оно и понятно. Ведь успех книги не столько в истории, сколько в загадке. Словно отец, бросивший детей из страха перед ответственностью и боязливо дрожащий перед самой возможностью с ними встретиться, я так долго не решался рассказать вам, почему ушел в глубокое подполье, почему не отвечал на письма и различными способами избегал контакта с читающим миром. – Неприкрытая любовь и тоска искрились в глазах писателя, жадно, будто в последний раз оглядывавших аудиторию. Айзек пытался запечатлеть в памяти каждое лицо, каждый взгляд, каждую улыбку, каждое выражение почтения и любопытства, которое он вызывал у присутствующих. – Каким бы высокомерным и самовлюбленным я ни казался окружающим, я придерживаюсь мнения, что писатель обязан своим существованием тем, кто его читает. Писатель жив тогда, когда его герои, его сказания, его легенды, скованные им оригинальные фразы соскакивают с уст читателей, отпечатываются на сетчатке и находят себе уютное место на величественных полках памяти. Айзек Бладборн обязан вам своим существованием! – Писатель приложил ладонь к груди. Лицо его, только что выражавшее глубокую благодарность, исказила гримаса неуверенности и страха. Автора трясло. В глазах помутнело.

Обратного пути нет.

Он взглянул на пса Вилли, настороженно следившего за хозяином. Словно получив от него одобрение, Айзек поднял взор на аудиторию, трепетно ожидавшую его исповеди.