Джоанн Харрис - Страхослов

Пример:Некий предмет, которым вы, кажется, владеете, может овладеть другими, сделать их одержимыми. Например, одержимость может вызвать старый фотоаппарат…

Реджи Оливер еще с 1975 года писал сценарии, работал актером и театральным режиссером. Его последние произведения – антологии «Море крови» и «Отдых от преисподней» и роман «Боук Дивильский». Вскоре планируется публикация его книги для детей «Призраки парка Танкерттон и как от них избавиться» [172] «The Sea of Blood», «Holidays from Hell», «The Boke of the Divill», «The Hauntings at Tankerton Park and How They Got Rid of Them». На русский язык произведения не переводились. – с иллюстрациями автора.

Это было последнее место, где я хотел бы оказаться тем субботним утром. Мистер Берри снял пару ключей с большого кольца, на котором их болталось еще множество. Одним из них он отпер дверь. Из комнаты за ней донесся запах, или даже дух. Это не было зловоние, но изнутри веяло затхлостью, дряхлостью и заброшенностью. Сразу становилось понятно, что лишь неделю назад в ней умер старик.

– Прошу, – сказал мистер Берри, владелец дома, почти гостеприимно, а затем вернулся к своей обычной угрюмой манере речи. – Я хочу, чтобы вы забрали отсюда все к вечеру воскресенья. С утра понедельника придут декораторы, и я хочу как можно скорее запустить новых жильцов. В моем деле, боюсь, нельзя позволять себе простоя. Я все же не благотворительная организация, знаете ли.

Последнее предложение было ярким примером ремарки, которую не нужно произносить. Берри был тучным человеком с самодовольным лицом, похожим на луковицу: из тех людей, что гордятся тем, что «не терпят никакой ерунды». Мне не нужно его сочувствие. Не то чтобы мне вообще нужно было сочувствие.

– Весь хлам, что вам не нужен, отвезите на свалку. Не могу позволить вам оставить его на мусорке снаружи, иначе Совет обрушится на меня тонной кирпичей. Только мебель оставьте. Она моя. – Он поколебался. – Ммм… кроме бюро. Но если вы заберете все из ящиков, то можете оставить его здесь, если хотите. Я не против. – Я был уверен, что он окажется не против. Несмотря на ветхость, это все же была мебель времен короля Георга из красного дерева – единственный пристойный элемент меблировки в комнате. – Ладно, оставлю вас. – Берри снова поколебался. – Заберете это с собой? – Он указал на картину, висящую над каминной полкой.

Я кивнул.

– Так значит, мистер Вилье был вашим дядей, верно?

– Правильно.

– Ха! – Этот возглас обозначал одновременно жалость и презрение. – Немного же он вам оставил, а?

Я пожал плечами. По правде говоря, я едва знал дядю. Берри оставил мне ключи с указанием вернуть их ему в воскресенье вечером «незамедлительно» – он ожидал, что к этому времени квартира будет освобождена от вещей дяди и «безупречно чистой». Последнее требование было надувательством: я пришел, чтобы забрать вещи, а не убирать здесь. Я приподнял бровь – Берри все понял. Затем он удалился – удивительно быстро для человека его комплекции.

Квартира находилась на первом этаже дома с террасой, на одной из маленьких улочек, выходящих на Аппер-стрит, Ислингтон. Когда эти дома строили в начале девятнадцатого века, это было удобное жилье для зарождающегося среднего класса, но потом дела пошли хуже. Когда в конце 1960-х – начале 1970-х годов Ислингтон снова вошел в моду, эти дома отказывались следовать за временем. По большей части они были разделены на квартиры, в которых жила бедная, но полная устремлений молодежь и уставшие от всего старики. Окна, выходящие на улицу, покрывал толстый слой желтоватой сажи – казалось, они были поражены какой-то кожной болезнью.

Я включил свет, но комната, даже освещенная светом покрытой никотиновыми пятнами лампочки, все равно оставалась полутемной. Кроме большой залы, в которой я оказался, в квартире были спальня и маленькая кухня. Кроме висящей над каминной полкой картины стены украшало лишь несколько фотографий в рамках. Других украшений в комнате не было. На книжных полках громоздились неаккуратные кучи книг и журналов, относящихся к профессии моего дяди – фотографии.

Было бы неправдой сказать, что брат моей матери, Хьюберт Вилье, был паршивой овцой в семье. О нем просто не упоминали, он не посещал семейных сборищ и, насколько мне известно, ни разу не послал никому из нас даже поздравительной открытки на Рождество. Я знал о его существовании, и это, по большей части, все, что мне было о нем известно. Мои периодические вспышки любопытства и попытки выяснить больше всегда терпели неудачу. Мать говорила, что не знает, где живет дядя Хьюберт и чем занимается, но это, как я узнал после ее смерти, было неправдой.

Среди ее бумаг я нашел его адрес и документы, свидетельствующие, что временами мать пересылала дяде крупные суммы. Решив, что дяде Хьюберту следует хотя бы сообщить о смерти мамы, я навестил его. Он принял меня, но отказался прийти на похороны. Впоследствии я приходил к нему еще раз или два, и нельзя сказать, что эти визиты были приятны. Однажды он попросил у меня «взаймы» сотню фунтов – я не надеялся получить их обратно и не получил. Затем, едва ли через год после кончины матери, дядя тоже умер, и я с удивлением узнал от адвоката, что в завещании упомянут как единственный наследник. На его похоронах я тоже был в одиночестве.

Я арендовал фургон на уик-энд и озаботился достаточным количеством коробок и ящиков, чтобы перевезти его вещи. Так что тем субботним утром мне предстояло убрать из квартиры вещи, четко осознавая, что я стираю с лица земли последние следы человеческой жизни. Как и можно было ожидать, это было скучное и унылое занятие. Одежда дяди – а некоторые предметы гардероба некогда дорого стоили – была в заплатках и потертостях, не пригодная даже для того, чтобы отдать ее на благотворительность. Посуда и ножи были дешевыми, разве что несколько книг можно было продать или оставить себе. Похоже, дядя старался экономить на всем. Я не нашел никаких бутылок алкоголя, ни пустых, ни полных, так что он, видимо, отказывал себе и в этом удовольствии. В раковине все еще стояла одна невымытая тарелка. Дядя вел пустую, одинокую жизнь.

Фотографии в рамках он делал сам. Это были наводящие тоску снимки заброшенных зданий, ветхих особняков, промышленных пустырей – подобные пейзажи были популярны среди нынешних любителей «художественной фотографии». Они были неплохи, но едва ли лучше или хуже многих других, что мне доводилось видеть. Его эстетике не хватало оригинальности. Кроме того, изображение выцвело по краям, и бумага потрескалась. Меня заинтересовала лишь картина над каминной полкой, на которую Берри явно положил глаз. Это был выполненный масляными красками портрет в три четверти – изображение девушки с длинными светлыми волосами, стоявшей на балконе и задумчиво смотрящей вдаль. Нарисовано было хорошо; портрет явно был выполнен кем-то, кто учился профессионально рисовать. Кое-какие детали композиции – к примеру, рука девушки на балконных перилах – выглядели не очень удачно, но картина подкупала своей искренностью и свежестью. На девушке было платье с высокой талией, напоминающее наряды эпохи Возрождения, и прическа с замысловато уложенными косами усиливала этот эффект. Девушка была прекрасна. Я вспомнил, как спрашивал об этой картине у дяди Хьюберта в свой последний визит.