Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

— Иными словами, — повернулся к ней Миро, — когда мы выполняем приказы Комитета.

— Да, — твердо сказала Кванда, — да. Тогда это правда. Мы действительно ренегаты.

— А вы? — спросил Миро. — Почему вы стали ренегатом?

— О, человечество давным-давно послало меня к чертям. Вот так я и сделался Говорящим от Имени Мертвых.

И тут они выбрались на поляну.

За обедом не было ни матери, ни Миро. Эле это казалось просто замечательным. Когда кто-либо из них сидел за столом, Эла теряла свою власть старшей и не могла справиться с детьми. При этом ни Миро, ни мама не пытались занять место Элы, место хозяйки. Никто не слушался Элы, хотя только она и пыталась поддерживать порядок. А потому в доме было куда спокойнее без матери и старшего брата.

Не то чтобы малыши без них вели себя особенно хорошо. Они просто меньше сопротивлялись и перечили. Эле приходилось только время от времени рявкать на Грего, чтобы он не пинал Квару под столом. Да и Квим с Ольяду держались тихо, не шпыняли друг друга. До конца обеда.

Квим откинулся на спинку стула и зло улыбнулся младшему брату:

— Так это ты показал этому шпиону, как забраться в мамины файлы?

Ольяду повернулся к Эле:

— Ты снова забыла захлопнуть Квима, Эла. Тебе следует быть аккуратнее… — Этой шуткой Ольяду просил ее вмешаться.

А Квим не хотел, чтобы Ольяду получил поддержку.

— В этот раз Эла не на твоей стороне, Ольяду. На твоей стороне никого нет. Ты помог этому проклятому шпиону пролезть в файлы матери, а значит, точно так же виновен, как и он. Он слуга дьявола, и ты тоже.

Эла почувствовала, как Ольяду закипает яростью. На мгновение перед ее глазами промелькнула картина: Ольяду швыряет в Квима тарелкой. Но она напрасно тревожилась. Ольяду успокоился.

— Извините, — сказал он. — Я не нарочно. Мне очень жаль.

Он сдался. Уступал Квиму. Признавал его правоту.

— Надеюсь, — вступила Эла, — ты сожалеешь, что твоя помощь Голосу не была сознательной? Надеюсь, ты извинялся не за то, что стал ему другом.

— Конечно, он просит прощения за то, что помогал шпиону, — прошипел Квим.

— Потому что, — холодно продолжала Эла, — все мы должны помогать Голосу всем, чем только можем.

Квим привстал и перегнулся через стол, чтобы прокричать ей в лицо:

— Что ты несешь?! Он шпионил за матерью, он вынюхивал ее секреты, он…

К своему удивлению, Эла тоже вскочила, оттолкнула Квима и сама перешла на крик:

— Ее тайны породили половину той отравы, что заливает этот дом! Ее секреты искалечили всех нас и ее саму в первую очередь. И наверное, единственный способ исправить все это — выкрасть все эти тайны, вытащить на поверхность и уничтожить! — Она попыталась взять себя в руки. Оба мальчика — и Квим, и Ольяду — стояли перед ней, прижавшись к стене, как будто ее слова были пулями, а столовая — местом расстрела. Спокойно, но настойчиво Эла произнесла: — С моей точки зрения, Говорящий от Имени Мертвых — наша единственная возможность снова стать семьей. И секреты матери — единственный барьер на этом пути. Поэтому сегодня я рассказала ему все, что знала о содержании ее записей. Я отдала ему каждый кусочек правды, какой смогла найти.

— Тогда ты — самая страшная предательница из всех, — пробормотал Квим. Его голос дрожал. Он готов был заплакать.

— Я утверждаю, что с нашей стороны помощь Говорящему — это акт лояльности, — ответила Эла. — Мы не можем больше подчиняться матери, потому что она стремится — она всю жизнь этого добивалась — только к самоуничтожению и к гибели своей семьи.

И тут Элу ждало новое потрясение: заплакал не Квим, а Ольяду. Когда ему имплантировали искусственные глаза, слезные железы, естественно, удалили, а потому глаза не влажнели, и ничто не могло предупредить остальных о его состоянии. Мальчик со стоном согнулся пополам, потом сполз по стене на пол, уткнулся головой в колени и разрыдался. Эла поняла отчего. Она сказала ему, что его любовь к Голосу не предательство, что он не совершил греха, и он поверил ей, понял, что это правда…

Она отвела взгляд от брата и увидела, что в дверях стоит мать. Эла почувствовала, как внутри у нее что-то оборвалось. Она ведь могла слышать…

Но мама вовсе не казалась сердитой, а только немного печальной и очень усталой. Она смотрела на Ольяду.

Ярость дала Квиму силы заговорить:

— Ты слышала, что сказала Эла?

— Да, — ответила мама, не сводя глаз с Ольяду. — И насколько я могу судить, она, похоже, права.

Тут уже и Эла, и Квим онемели окончательно.

— Идите в свои комнаты, дети, — спокойно проговорила мама. — Мне нужно поговорить с Ольяду.

Эла махнула Грего и Кваре, оба слетели со стульев и кинулись к ней — от удивления у обоих глаза были в пол-лица. Ведь даже отцу не удавалось заставить Ольяду плакать. Эла увела детей в их спальню и услышала, как Квим прошел в свою комнату, хлопнул дверью и рухнул на кровать. А в столовой понемногу затихал, успокаивался Ольяду. Впервые с тех пор, как он потерял глаза, мама обнимала его, гладила, ласкала, и ее слезы капали ему на волосы.

Миро просто не знал, что и думать о Говорящем от Имени Мертвых. Почему-то ему всегда казалось, что Голос должен быть похож на священника, даже так: на идеального священника. Спокойный, рассудительный, слегка отстраненный от этого грешного мира, осторожно предоставляющий другим право действовать и принимать решения. Миро предполагал, что Голос будет мудр, и никак не ожидал, что тот окажется таким жестоким, решительным, опасным. Да, он был мудрым, он видел истину сквозь любую маску, он все время говорил какие-то дикие, оскорбительные слова, которые, если хорошенько подумать, оказывались чистой правдой. Как будто он был так хорошо знаком с человеческой натурой, что легко мог читать по твоему лицу желания настолько глубокие, истины столь основательно запрятанные, что ты и сам не знал, что они вообще живут в тебе.

Сколько раз Миро стоял здесь вместе с Квандой, совсем как сейчас, наблюдая, как Либо работает со свинксами. Но с Либо было иначе — они понимали, чем он занимается, знали его методику, разделяли его цели. А Голос шел совершенно непонятными путями, закрытыми для Миро. Пусть у него человеческое обличье (Миро уже стал сомневаться, а фрамлинг ли он?), этот человек оказался таким же загадочным, как свинксы. Он был рамен, как и они. Чужак, но все же не животное.

Что же заметил Голос? Что он увидел? Лук, который сжимает в руках Стрелок? Горшок, в котором отмокают, распространяя отвратный запах, корни мердоны? Сколько Сомнительных Действий он успел распознать? Что он счел обычной здешней практикой?

Свинксы разложили на земле «Королеву Улья» и «Гегемона».

— Ты, — спросил Стрелок, — написал это?