Джеймс Кори - Пространство

Показать бы им «Принца Томаса»!

Когда это случилось, она читала, поставив терминал на грудь и подперев подушкой, а руки заложив за голову. Три ноты перегрузочной тревоги прозвучали слишком поздно. Ее уже вмяло в амортизатор с такой силой, что сквозь двадцать сантиметров геля почувствовалось пластиковое основание койки. Ручной терминал проехался по груди, став вдруг тяжелее подросшей Нами. Он оставил полосу синяков на грудине и до крови разбил подбородок. Подушка продавила живот как десятикилограммовый мешок, выдавив в горло желудочную кислоту.

Но хуже всего пришлось плечам. Обе руки вдавило в постель, вывихнув суставы. Когда истекли бесконечно долгие секунды торможения, суставы встали на место, и это оказалось больнее самого вывиха. Гель койки не был рассчитан на такую нагрузку и, вместо того чтобы удерживать ее после возвращения в прежнюю форму, выбросил к потолку. Попытка выставить вперед руки отозвалась страшной болью в плечах, так что Анна ударилась о потолок лицом. От разбитого подбородка на пенковой обшивке осталось кровяное пятно.

Анна вела тихую жизнь. Она ни разу не дралась, никогда не попадала в серьезные аварии. Болезненными были только роды, но выброс эндорфинов почти стер эту боль из памяти. Сейчас вместе с ошеломлением она испытывала бессмысленную злость. Нечестно, человек не должен так страдать! Ей хотелось заорать на предавшую ее койку, пнуть ударивший ее потолок — а ведь она в жизни никого не пинала, да и сил на пинок не было. Когда перестала кружиться голова, Анна отправилась искать помощи и обнаружила, что в коридорах еще хуже.

В нескольких метрах от двери каюты раздавило молодого парня. Тело выглядело так, словно на него наступил и размазал каблуком какой-то великан. Мальчика не только расплющило, но и порвало, скорчило так, что в нем едва можно было узнать человека. Кровь выплеснулась на пол и плавала кругом жуткими елочными шариками.

Анна закричала. Ей ответил булькающий крик боли. Кричали дальше по коридору. Анна осторожно оттолкнулась от своей двери и поплыла на голос. Через две каюты от нее наполовину свесился со своей койки мужчина. Должно быть, в начале торможения он как раз вставал с постели, и ему раздробило таз и все, что ниже. Верхняя половина туловища еще лежала на кровати, он слабо махал руками, мучительно кривил лицо.

— Помогите, — выговорил он и выкашлял комок кровавой мокроты, поднявшийся над ним красно-зеленым шаром. Анна всплыла над полом, чтобы, не двигая рукой, дотянуться до панели связи. Связь не работала. И освещение горело только аварийное — остальное, похоже, отключилось. — Помогите, — повторил мужчина. В голосе его прибавилось боли и булькающих хрипов. Анна узнала Алонсо Гусмана, знаменитого южноамериканского поэта. Он был любимчиком генерального секретаря, если верить слухам.

— Сейчас, — сказала Анна, даже не пытаясь сдержать слез. Она вытерла щеку о плечо и попросила: — Потерпите, я найду помощь. У меня вывихнуты плечи, но я кого-нибудь найду.

Мужчина тихо заплакал. Анна пальцами ног толкнулась к двери и выплыла в коридор, на поиски уцелевших среди бойни.

Вот этого эсхатологи никогда не рисовали на своих картинках.

Они любили изображать праведного Бога, карающего грешный человеческий род. Охотно изображали избранников божьих, из безопасности взирающих, как мир убеждается в их правоте. А вот как это будет, не показывали. Не показывали, как плачут люди, раздавленные и умирающие в луже, вытекшей из их тел. Молодых ребят, превращенных в груду мяса. Женщину, разрезанную пополам, потому что в момент катастрофы она спускалась в люк.

Вот это — Армагеддон. Так он выглядит. Кровь, раны и крики о помощи.

На скрещении коридоров у Анны кончились силы. Боль не давала двинуться с места. А на все четыре стороны тянулись приметы насильственной смерти. Это было слишком. Анна на несколько минут зависла в пустоте — а потом ее тихо отнесло к стене и прижало. Движение. Корабль пришел в движение. Очень медленно, но достаточно, чтобы прижать ее к стене. Оттолкнувшись, она снова всплыла. Значит, ускорения больше нет.

Поняв, что интерес к маневрам корабля — всего лишь попытка психики отвлечься от реальности кругом, Анна снова расплакалась. Мысль, что она не вернется из этого рейса, была слишком тяжела. Впервые ей представилось, что она больше не увидит Нами, не вдохнет запах ее волос. Не поцелует Ноно, не заберется к ней в теплую постель, не обнимет. Эта мысль оказалась мучительнее боли. Анна не утирала слепивших глаза слез. Так казалось лучше. Лучше было ничего не видеть.

Что-то схватило ее сзади, развернуло, и она напряглась, предчувствуя новые ужасы.

Это была Тилли.

— Ох, слава богу! — Тилли крепко обняла Анну, взметнув новую волну боли в плечах. — Я зашла к тебе, а там на стенах кровь, и тебя нет, и прямо перед дверью мертвец…

Не в силах ответить на объятия, Анна коротко прижалась щекой к щеке Тилли. Та отстранилась на вытянутую руку, но не выпустила подругу.

— Ты как?

Она смотрела на ссадину на подбородке.

— С лицом ничего, просто ободрала. Плечам хуже, я почти не могу шевельнуть руками. Надо позвать помощь. Алонсо Гусман тяжело ранен. По-настоящему тяжело. Ты поняла, что случилось?

— Пока не видела никого, кто бы понимал, — покачала головой Тилли, поворачивая Анну из стороны в сторону и критически оглядывая. — Пошевели руками. Так, согни в локтях. — Она ощупала плечи подруги. — Вывиха нет.

— Был, на секунду. — Анна задохнулась от боли. — И все остальное болит. Но надо спешить.

Тилли, кивнув, потянула с плеча красно-белый ранец. Внутри оказались десятки пластиковых пакетов с черными буквами инструкций. Тилли достала несколько штук, прочитала и положила обратно. Нашла наконец нужный, ободрала упаковку и вынула три шприц-тюбика.

— Это что? — спросила Анна, но Тилли уже уколола ее тремя сразу.

Анну омыла волна блаженства. Боль в плечах прекратилась. Ничего больше не болело. Даже страх никогда не увидеть родных отдалился и уменьшился в размерах.

— Я спала, — рассказывала Тилли, забрасывая ампулы в ранец, — а проснулась — на меня словно автопогрузчик наехал. Думала, ребра полопаются, и дышать не могла. Вот я и откопала это из аварийного шкафа в каюте.

— А я и не подумала туда заглянуть, — с удивлением призналась Анна. Она смутно помнила, как глушила ее боль, но сейчас-то ей было прекрасно, как никогда. Она чувствовала себя умной и бодрой. Как глупо — при аварии и забыть об аварийном запасе. Ей хотелось надавать себе пощечин за глупость. Тилли опять держала ее за руки. Зачем это? Им надо спешить. Найти врачей, послать их к поэту.

— Эй, детка, — обратилась к ней Тилли, — пережди секундочку, пока первый кайф схлынет. Я целую минуту пыталась воскресить красный фарш, пока прочухала, что не в себе.