Джеймс Кори - Пространство

У него был хороший голос. В певческом кружке про такой сказали бы: пронимает насквозь. Глубокий и с хрипотцой, как у фагота, но с обертонами свирели. Такой голос, по ее мнению, мог быть у человека, основательно побитого жизнью. В ее пении тоже слышался звук свирели, и у ее отца тоже. Петер, бедолага, вечно фальшивил. У остальных — у Майкла, Анфи, Джули, у матери — голоса были чистые, как у флейты. Беда флейты в том, что она не умеет звучать нечисто. Даже грусть в ее голосе кажется наигранной, слишком уж красивой. В свирели есть жужжащие, нечистые ноты, придающие ей искренность. Они с отцом были свирелями.

— Корин, — спросил человек с экрана, — она меня понимает?

Женщина подняла терминал, глянула сверху на Мелбу, затем снова на экран.

— Не думаю, шеф.

— Врач сказал, мозг не поврежден.

— Сказал, — согласилась женщина, — но мог ошибиться.

Из монитора донесся вздох.

— Ладно, — произнес мужской голос, — зайдем с другой стороны. У меня есть идея, но ты сначала возвращайся сюда.

— Са-са, — отозвалась женщина и вышла из камеры.

Решетка закрылась. Ячейки были узкие, лошадь не смогла бы просунуть копыта. Мелбе представилось, как лошадь пытается лягнуться, копыто застревает, лошадь бьется. Нехорошо. Лучше обойтись без этого. Разумнее. Лучше не попадаться, чем выпутываться. Кто-то ей говорил что-то такое, только она забыла, кто.

— Эй, эй! — позвал второй пленник. Он больше не кричал, повысил голос ровно настолько, чтобы она расслышала. — Это правда, что у тебя имплантированы железы? Ты не могла бы выломать дверь? Я — капитан корабля. Если вытащишь меня, я тебе помогу.

Джули пела бы лучше всех, если б захотела. Она не любила концертов. Отец был артист. Он всегда вступал первым и вел мелодию. Он расставлял всех для семейных фотографий. Он знал, чего хочет и как этого добиться. Теперь он сидел в тюрьме. У него даже имени не было, только номер. Она задумалась, в такой ли он камере, как у нее. Хорошо бы, чтоб в такой. Только у него там, конечно, настоящее притяжение. Гравитация вращения не дала и половины g. Может, треть или даже меньше. Как на Марсе или на Церере. Забавно, что из всех мест, заселенных людьми, на Земле тяжелее всего. Как будто, если уж ты сбежал из дома, так все тебе нипочем.

— Ты здесь? Ты не спишь? Я видел, как тебя принесли. Помоги мне, а потом я — тебе. Амнистия. Я добьюсь амнистии. И защиты. С Цереры нет экстрадиции.

Она знала, что это ложь. От досады чуть не заговорила. Чуть не зашевелилась. Но удержалась. Пол — простая полимерная пластина, полого сходящаяся к стоку. Прижавшись щекой к полу, она видела сток как черную полоску на белом фоне. Ворона на льду.

— Меня арестовали мятежники, — сказал мужчина. — Мы могли бы помочь друг другу.

Она сомневалась, что ей можно помочь. А если и можно, то в чем? Когда-то ей чего-то хотелось. Холден, вот что. Хотелось его убить, и не просто убить. Фантазии были яркими, как воспоминания. Да нет, ей пришлось так поступить. Его все ненавидели. Все хотели его убить. Но что-то сорвалось, и они решили, что это сделала Джули.

Она была совсем рядом. Если бы прикончила «Росинант», никто бы никогда не узнал. Она бы погибла вместе с ним, и доказательств бы не осталось, а Холден вошел бы в историю наглым самовлюбленным ублюдком, каким и был. Но отец бы понял. Известие добралось бы до него издалека, и он бы догадался, что это сделала она. Его дочь, которой он наконец стал бы гордиться.

Она заметила, что сосед затих. Вот и хорошо, он ее раздражал. Колени у нее ныли. Ныл прижатый к полу висок. Вот так возникают пролежни. Интересно, скоро ли они появятся, если не шевелиться? Пожалуй, очень не скоро, она ведь здоровая девушка. Сколько она уже не шевелится? Давно. Она ощутила смутную гордость за себя.

Снова шаги — на этот раз не одной пары ног. Кроме самодовольного похрустывания пластиковых башмаков звучал еще и звонкий цокот, словно собачьими когтями по кафелю. В ней слабо, как огонек церковной свечи, разгорелось любопытство. Проявились башмаки, а рядом — маленькие голубые балетки. Лодыжки немолодой женщины. Решетка с лязгом открылась. Балетки чуть задержались на пороге и вошли. Их движение сразу стало уверенным, твердым.

Женщина в балетках присела, прислонившись спиной к стене. На нее сверху смотрела Тилли Фэган. Она покрасила волосы, а губы от невероятно яркой алой помады казались полнее настоящих.

— Клари, милая, — слова звучали мягко и неловко. — Это я.

В спине возникло неприятное чувство, подступило к щекам. Напряжение и обида. Тети Тилли здесь не должно быть. Она не имеет права здесь находиться. Тилли протянула руку, погладила ее по голове, словно кошку. Первое человеческое прикосновение с тех пор, как она пришла в себя. Первая ласка, которую она вообще помнила. И голос Тилли, низкий и тихий, был полон жалости.

— Твоего друга нашли.

«У меня нет друзей», — подумала она, и вдруг в груди что-то екнуло. Рен. Они нашли Рена. Она вытащила из-под себя руку, прижала ее тыльной стороной к губам. Слезы — теплые, непрошеные — хлынули ручьем. Они нашли Рена. Открыли ее чемодан и нашли кости, и теперь Соледад узнает. И Боб, и Станни. Узнают, что она натворила. Первый всхлип вырвался кашлем, а потом она безудержно зарыдала, и Тилли обняла ее. Помоги ей боже, она рыдала и лила слезы в плечо Тилли Фэган, а та гладила ее по голове и тихонько нашептывала что-то.

— Я не хотела, — рыдала она. Слова рвали горло, в каждом был острый крючок. — Я не хотела, не хотела!

— Я понимаю, милая, понимаю.

Она обхватила Тилли за талию, спрятала лицо у нее под мышкой, словно, стоило отпустить руки, ушла бы на дно. Утонула бы. Охранница что-то сказала, и она почувствовала, как Тилли отрицательно мотнула головой — движение передалось телу.

— Это я, — выговорила она. — Я его убила. Я не нашла другого выхода. Сказала, чтобы он проверил данные, чтобы он наклонился, и он наклонился… А я… я… ой, меня сейчас вырвет.

— Рвет простушек, — отозвалась Тилли. — Воспитанная девушка чувствует себя нездоровой.

Она рассмеялась. Вопреки всему, Кларисса рассмеялась, а потом опустила голову и снова расплакалась. В груди болело, словно что-то в ней порвалось. Аневризма аорты, легочная эмболия, что-то такое. Не может же быть, чтоб от горя действительно разрывалось сердце? Это просто фигура речи.

Ощущение продолжалось целую вечность. А потом вечность прошла, и все закончилось. Тело обмякло тряпочкой. У Тилли блузка промокла от слез, соплей и слюны, но она сидела, перебирая пальцами волосы Клариссы. Ее ноготь щекотал изгиб ушной раковины.

— Ты заминировала «Сунг-Ан», — сказала Тилли, — и свалила на Холдена.

Это был не вопрос и не обвинение. И от Клариссы она ждала не признания, а простого согласия. Кларисса кивнула в колени Тилли. Когда заговорила, голос хрипел, а горло саднило, словно обожженное: