Иван Граборов - Гончая свора

Гартвиг, шаркая подошвами, вышел на башенный парапет, увенчанный острыми зубьями-бойницами и подставками под костровые свёртки, использующиеся для связи с другими отрядами на стенах.

Закатные лучи золотом подсвечивали далёкие горы, а среди ближних хребтов, подпиравших нижний уровень городского плато, не увидеть было ни одного деревца или поросли красного хифлига, океаном кустов, распустившегося по ранней зиме и устилавшего все окрестные земли долины Самшад, до самых Кричащих болот. Густой туман поглотил собой и часть стоянок ловчих у моря. Кайгарл предстал в его окружении живым островком, где живущие были ближе всех прочих к свету, но не могли впитать его живительное сияние, бывшее для них настоящим проклятием. Старые мудрецы твердили, будто то сама животворящая мать наказала храбрецов, чтобы проверить их решимость, но никто не мог сказать, когда же окончиться это испытание. Нагвал… Гартвиг верил только в Дирфана, не почитая остальную тройку. Что привлекало его в повелителе лесов? Служки не поняли ответа, он был длинным и столь непонятным для них, что с верховным ловчим решили впредь не связываться по поводу выяснений. Так он и ходил к алтарю в полном уединении раз или два за Эшту и возносил на него ароматные травы, чадящие особыми благовониями. Он мог сидеть перед ним часами и никто не смел его потревожить.

– Не месть. – тихо ответил Колпу, доковылявшему к своей башне, задумчивый Гартвиг, мерно покачиваясь в истёртом до прогалины седле. – Долг.

Темнело. Загремели ритмы часовых барабанов, возвещая ночь, сбруи как кнуты ударили в костлявые бока, лощёные промытым аловтве, приятная прохлада разлилась по их телам и, подогнав фырчащих кеюмов, тройка всадников поспешила к поднимавшемуся мосту нижнего города.

***

Хоть даже малый сон вселяет трепет в душу, открытую невиданным мирам, боль сознавать чужих сердец, про Лима помня, ему не ново – подавлен Жар познанием моим о господах и крепости их глиняного слова:

– Возненавидеть нам свою судьбу и всё у нас забравших, как Гартвиг некогда возненавидел спесь жестокости хребтов Раппара?

– Легко огню предаться, да, но до поры сдержи раздувшиеся искорки пожара. Не только ненависть и поиски её сулят тебе ответы на вопрос, не ярость праведным заветом пляшет, одёргивая пологом завесу, чтоб откровения узреть.

– Случиться что с сестрой – мне лучше умереть. – не видела ещё я Жара столь разбитым. – Как мне её отбить?

Оставила бы зал я сей омытым… Омытым кровью подлецов, коль в силах стало бы моих подобное проделать. К несчастью песнь не обмануть, её узор, как и узоры клиссовых витков, не переделать.

– Что сделать мне, о Эйр? – взывает. – О чём ты принялась молчать?

– Прости меня, мой милый Жар, я в страшном гневе на господ и от того хочу кричать. – надломленный, отныне не желает мерно на коленях восстоять. – Тебе нужда дослушать песнь, а мне восполнить полноту и живость сонма воссоздать. – испуган промедленьем. Не понимает он, что кроется за этим, зачем нужда закончить песнь, что я хочу сказать. – Поверь, мне вскоре предстоит тебе немыслимые вещи показать…

– Такие, что изменят всё? – слышна несмелая надежда. Сестре побег скорей искать или узнать миров секрет? Он был зажат на этом фронте.

– И, прежде прочего, тебя.

Заря встаёт на горизонте. Луч бьёт в песчинок улья-города, которые нежнее поцелуя в ночи мрак, но новый день настал, зовёт, и получает сдачу тьма в сто крат светлее тысяч солнц, а рядом и одна из лун, которая никак от неба не уйдёт. Бардак. Обводит светом-ореолом витражи и красками питает их изображения, рассеивает тьму. Как жаль, что миру нашему, чтоб вспыхнуть вновь, положен час себя же заточить в тюрьму.

– Я уничтожу стражу, пока никто того не ожидает. – решительности полный заявляет. – За ту, которую люблю. Всех, прям сейчас, возьму и истреблю!

– Не надо, нет, не рви оковы! Не сможешь. – молю в последних силах, силясь приподняться. – Ужасны у господ деяния, о да, но настоящий враг не за твоей спиной. Не стоит отстраняться. Послушай…

– Не за моей спиной?! – гнев справедлив, иных виновников не называла я. – У них сестра! – сжимает кулаки и цепь, запутанная в них, трещит. – Пожар в моих глазах горит, ты видишь?!

– Дослушай. – вижу. Могучей крови сила. – Песнь тебе правду возвестит о нас и скажет почему ты здесь. Она тебя освободит и путь укажет ко спасенью.

– Спасенью подлецов? – готов предать он всё забвенью. – Веленьем звёзд, направь меня во след Нугхири, как гончих по следам пускают. Скажи владыкам, что без сестры не сложатся узоры дымчатого клисса. – просит. – Свободен стану – ей придёт свобода. Обманом на обман бесчестным! – с сестрой разлуки не выносит. – Что нам их мир? Зачем спасать и возрождать то, что давно мертво? Мудрейшему отцу, коль жив он, не нужно планам мерзким потакать, не нужно знать.

– То не тебе решать. – устало у узоров я справляюсь. – В конце ответ на всё. – пред ним ручаюсь. – До той поры отринь гнёт бесполезных помыслов о мести.

Колеблется, но тёплые воспоминания сложив, склоняет предо мной главу из уваженья к чести:

– Тогда скорей, продолжи свой рассказ, всезнающая Эйр, воспой. – встаёт он после, стискивая цепи, а лица из толпы искажены непонимания испугом. Не слаб, но грозен вид его. – Надеюсь подлинное знание, о коем постоянно ты твердишь, подарит мне и миру нашему, будь проклятый он десять раз, завещанный покой. Но если прахом изойдёт родник и песнь не даст ответа, то знай, – охрану тронул его перст на расстоянии. – к сестре пути не оградят мне скорые в расправах миражи. Коль плохо обернётся для меня – пусть вместе с ними я в бою и сгину, но иначе, без надежды, планеты этой – машет к небу. – не покину.

Лучи проникли в свод – мозаикой пылают витражи. Сияния алмазного песка так много, что очи застилает вместо света мрак, пятнающий ума творения седой золой.

– Идём же, милый Жар. – тишайшим голоском зову, распахивая сновидения врата. – Идём со мной…

***

Топь немного их задержала. Тропы, освещаемые нависшей луной, стоптались десятками ног, верных Свистящей башне, чьи хозяева недавно патрулировали границу, но из-за накренившихся грязевых полипов, образовавшихся в наиболее быстро густеющих участках болот, приходилось вытягиваться в линию и придерживать брыкавшихся кеюмов, порывавшихся подняться дыбом на особенно узких перешейках.

Ловчие непривычно медленно, почти вальяжно двигались вдоль пузырившихся луж, прикрытых короткой травой, слившейся с окружением в родственной ему какофонии цветов. Светловолосый, сидящий справа, был так худощав, что его с лихвой можно было принять за сбежавшую из-под родительской опеки девчонку. Тёмный, при ножах и копье на тяжёлом древке, сидящий левее побратима, наоборот вышел широкоплечим и вполне соответствовал своему реальному возрасту.