Дэн Симмонс - Олимп

– А это?.. – Схолиаст опустил руку на прибор, похожий на измеритель парового давления.

– Измеритель парового давления, – отозвался Орфу. – Рядом с ним индикатор масла. Выше – регулятор напряжения. Вы правы, доктор Хокенберри: любой инженер с «Титаника», живший в тысяча девятьсот двенадцатом году, разобрался бы с устройством и управлением такого судна гораздо быстрее специалиста НАСА из вашего времени.

– Сколько мощности в этих бомбах?

– Сказать ему? – забеспокоился Манмут.

– Разумеется, – отчеканил иониец. – Поздновато водить нашего гостя за нос.

– Каждая содержит чуть более сорока пяти килотонн, – сказал европеец.

– Сорок пять каждая, всего двадцать четыре тысячи с чем-то бомб, – пробормотал мужчина. – Выходит, между Марсом и Землей протянется солидный радиоактивный след?

– Что вы, термоядерные заряды вообще очень чистые, – вступился Орфу.

– Какого они размера? – спросил Хокенберри.

В машинном отделении сделалось как-то жарковато. Подбородок, верхняя губа и лоб учёного покрылись каплями пота.

– Поднимемся на этаж, – предложил Манмут, ведя собеседника вверх по спиральной лестнице, настолько широкой, что даже Орфу без труда шагал рядом с ними. – Это проще показать.

Новое помещение – примерно ста пятидесяти футов в диаметре и семидесяти пяти в высоту, как бегло оценил схолиаст, – почти целиком заполняли стойки с металлическими лотками, конвейерные ленты, храповые цепи и желоба. Европеец нажал ужасно большую красную кнопку. Ленты, цепи, сортирующие устройства зажужжали, задвигались, перемещая сотни, а то и тысячи крохотных серебристых контейнеров, которые напомнили гостю банки из-под известного прохладительного напитка, только без наклеек.

– Мы внутри автомата «Колы»? – неловко пошутил Хокенберри, стараясь заглушить собственное чувство тупой обречен ости.

– Компания «Кока-Кола», Атланта, штат Джорджия, приблизительно тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, – пророкотал иониец. – Дизайн и схемы скопированы с одного из заводов по розливу.

– То есть бросаешь четвертак и получаешь баночку, – выдавил из себя Хокенберри. – Разве что без газировки, а с термоядерной бомбой в сорок пять килотонн, которые взрываются за хвостом корабля. И так тысячи раз.

– Правильно, – согласился Манмут.

– Не совсем, – поправил его иониец. – Помните, речь о конструкции пятьдесят девятого года. Так что кидать нужно не четвертак, а десять центов.

И краб раскатисто рассмеялся, пока серебристые банки на конвейерных лентах не задребезжали ему в унисон.

Шершень уже летел навстречу медленно растущему диску Марса, когда схолиаст промолвил, обращаясь к единственному соседу, маленькому европейцу:

– Забыл спросить… Оно как-нибудь называется, ваше судно?

– Да, – ответил Манмут. – Кое-кто решил, что имя ему не помешает. Сначала хотели окрестить «Орионом»…

– Почему? – полюбопытствовал мужчина, следя через иллюминатор, как за кормой стремительно исчезает Фобос вместе с кратером Стикни и гигантской космической посудиной.

– Так именовался проект корабля на бомбовом ходу, созданный земными учёными в середине двадцатого столетия. Однако в конце концов первичный интегратор и начальник над всей экспедицией принял вариант, который предложили мы с Орфу.

– И какой же? – Хокенберри плотнее вжался в силовое кресло: летательный аппарате рёвом и шипением ввинчивался в марсианскую атмосферу.

– "Королева Мэб", – сказал моравек.

– "Ромео и Джульетта", – кивнул собеседник. – Это было твое предложение, угадал? Ты ведь у нас любитель Шекспира.

– Как ни странно, не моё, а моего друга, – откликнулся европеец.

Ворвавшись в атмосферные слои, они летели над вулканами Фарсиды по направлению к Олимпу, Брано-Дыре и Трое.

– А при чём тут корабль?

Манмут покачал головой.

– Орфу не стал ничего объяснять. Лишь процитировал Астигу-Че и прочим отрывок из пьесы.

– Какой именно?

– Вот этот:

– …И так далее, и тому подобное, – закончил европеец.

– И так далее, и тому подобное, – повторил доктор филологии.

Населённый богами Олимп заполнял собою все носовые иллюминаторы. По словам Манмута, вулкан поднимался над уровнем марсианского моря всего лишь на шестьдесят девять тысяч восемьсот сорок один фут – во дни Хокенберри его считали на пятнадцать тысяч футов выше. И всё-таки… «Этого более чем достаточно», – усмехнулся про себя схолиаст.

А там, на вершине – заросшей травою вершине, – под мерцающей эгидой, поверхность которой переливалась под лучами утреннего солнца, находились живые существа. И не просто живые – боги. Те самые боги. Воевали, дышали, сражались, плели интриги, сходились друг с другом, не так уж сильно отличаясь от.людей, знакомых бывшему преподавателю по прошлой жизни.

И вдруг тяжёлые тучи уныния, месяцами клубившиеся нал головой Хокенберри, начали рассеиваться, в точности как длинные полосы белых облаков, отлетающие к югу от вершины Олимпа на крыльях северного ветра, что сорвался с моря Фетиды. В этот миг доктор классической филологии проникся чистой, простой и полной радостью бытия. Отправится он в экспедицию или нет, прямо сейчас Хокенберри ни за что не поменялся бы местами ни с кем на свете, какое бы время и мир ему ни предложили.

Манмут резко вырулил шершня к востоку от Олимпа, в сторону Брано-Дыры и Трои.

Выбравшись из дома Одиссея на Итаке, окружённого заградительным покровом, Гера перескочила прямо на вершину Олимпа. Беломраморные здания с колоннами на зелёных склонах, разбегающихся от озера кальдеры, мерцали в слабых лучах более далекого солнца.