Дэн Симмонс - Олимп

– Есть, сэр.

Передав громкоговоритель и свои полномочия одному из коллег, Меп Эхуу трусцой побежал на место.

– Надо заманить Одиссея к шершню, – прокричал моравек товарищу. – Поможешь?

Хокенберри, переводивший испуганный взор с недоступной, содрогающейся вершины Олимпа на мерцающую Дыру и обратно, рассеянно взглянул на европейца, потом кивнул и пошагал вместе с ним к ахейским полководцам.

Бодро миновав Аяксов, Идоменея, Тевкра и Диомеда, друзья подошли к Лаэртиду, который молча, нахмурив брови, смотрел на Ахилла. Хитроумный тактик казался погружённым в раздумья.

– Просто отзови его к шершню, – тихо повторил Манмут.

– Сын Лаэрта, – позвал схолиаст. Мужчина вкинул голову, повернулся.

– В. чём дело, сын Дуэйна?

– Сэр, мы получили весточку от твоей жены.

– Одиссей помрачнел и потянулся к рукояти меча. – О чем ты толкуешь?

– Я толкую о твоей супруге Пенелопе, матери Телемаха. Она поручила нам передать тебе сообщение, доставленное при помоги моравеков.

– Плевать я хотел на магию моравеков! – рявкнул герой, взирая на маленького европейца сверху вниз. – Убирайся, Хокенберри и забери с собой это мелкое железное отродье, пока я не раскроил вас обоих от мошонки до подбородка. Почему-то… Не знаю почему, но я нутром чую… Это вы навлекли на нас последние бедствия. Ты и проклятые моравеки.

– Пенелопа просила вспомнить вашу супружескую кровать, – принялся импровизировать сын Дуэйна, уповая на то, что правильно помнит перевод Фицджеральда.

Обычно Хокенберри предпочитал работать по «Илиаде», оставляя профессору Смиту преподавать студентам «Одиссею».

– Кровать? – насупился многоумный, выступая из толпы тальников. – Что ты несёшь?

– Она сказала, будто бы описание вашего ложа поможет тебе поверить, что весточка действительно от неё.

Ахеец вытащил клинок и опустил отточенное лезвие на плечо схолиасту.

– Если это шутка, то не смешная. Давай рассказывай. За каждую ошибку буду отрубать по одному члену.

Хокенберри с трудом подавил желание убежать или обмочиться на месте.

– По её собственным словам, рама обложена золотом, серебром и слоновой костью, обтянута бычьими ремнями, окрашенными в яркий пурпур, на которых лежат мягкие руна и пышные покрывала.

– Пфе! – скривился Лаэртид. – У каждого знатного человека такая постель. Проваливай, пока цел.

Между тем Диомед и Большой Аякс осмелились приблизиться к Ахиллесу, по-прежнему не встающему с колен рядом с павшей царицей амазонок, дабы поторопить его с уходом. Вулкан ревел так сильно, что людям приходилось орать друг другу в уши.

– Одиссей! – воскликнул Хокенберри. – Это важно! Пойдем со мной, и ты услышишь весть от прекрасной Пенелопы.

Коренастый бородач оглянулся, не опуская меча, и зловеще сверкнул очами.

– Скажи, куда я переставил кровать, когда привёл жену в супружескую спальню, и я, так и быть, оставлю тебе обе руки.

– Её нельзя переставить. – Учёный возвысил голос, превозмогая сумасшедшее биение сердца. – Пенелопа сказала, у ложа есть особый признак. Дескать, когда ты строил дворец, то не стал корчевать огромную, прямую, словно колонна, оливу, которая пышно росла в ограде, а окружил дерево каменной стеною и принялся возводить вашу спальню. Потом ты срубил вершину, вытесал брус на оставшемся пне, остругал его медью точно, по шнуру проверяя все, и сделал подножье кровати. Вот что велела передать твоя жена, дабы ты поверил нашим словам.

Целую минуту Одиссей молча смотрел на чужака. Потом вложил меч в ножны и произнёс:

– Выкладывай, сын Дуэйна. Да побыстрее. – Он покосился на провисшее небо и грохочущий Олимп.

Внезапно три десятка шершней и военно-транспортных кораблей рассерженным роем пролетели через Дыру, спасая моравеков и их боевую технику. На марсианскую почву посыпались звуковые удары, вынудив бегущих людей пригнуться в страхе и закрыть руками головы.

– Отойдём-ка к небесной машине, сын Лаэрта. Эта новость не для чужих ушей.

Мужчины пошагали сквозь суетливый, кричащий поток отступающих – туда, где чёрный шершень пристроился в ожидании, выбросив насекомоподобные шасси.

– Ну же, не тяни! – Крепкая длань героя до боли сжала плечо собеседника.

Тем временем европеец связался с Мепом Эхуу по личному лучу.

– У вас есть тазер?

– Да, сэр.

– Отключите Одиссея и погрузите его в машину. Поручаю вам управление. Мы сейчас же улетаем на Фобос.

Роквек небрежно коснулся плеча Лаэртида. Сверкнула искра, и бородач повалился прямо в шипастые, зазубренные руки солдата. Меп Эхуу оттащил потерявшего сознание мужчину на борт, запрыгнул следом и включил сопла.

Манмут огляделся – похоже, ахейцы не заметили, как у них на глазах среди бела дня похищают знаменитого героя, – и вскочил в открытую дверь.

– Давай сюда, Хокенберри. Ещё секунда-другая, и Дырка захлопнется. Любой, кто застрянет на этой стороне, останется на Марсе навечно. – Он кивнул на вулкан. – Правда, если эта штука рванёт, здешняя вечность займёт считанные минуты.

– Я не с вами, – произнёс мужчина.

– Не глупи, Хокенберри! – прокричал маленький моравек. – Смотри, всё ахейское начальство – Диомед, Идоменей, Тевкр, Аяксы – мчится к Бране как угорелое.

– Только не Ахиллес, – ответил учёный, приложив руки ко рту для громкости.

С неба огненным градом сыпались искры, барабаня по крыше летательного аппарата.

– Ахиллес потерял рассудок, – проорал Манмут. А про себя прикинул: – Может, и этого шарахнуть тазером для верности?

Словно прочитав его мысли, Орфу вышел на связь по личному лучу. Европеец забыл, что по-прежнему передаёт изображение и звук в режиме реального времени как на Фобос, так и на «Королеву Мэб».

– Не надо его отключать, – предупредил гигантский краб. – Мы у профессора в долгу. Пусть сам решает.

– Да пока он будет раздумывать, десять раз умрёт!

– Хокенберри уже знаком со смертью, – напомнил иониец. – Может, он по ней соскучился. Манмут попытался ещё раз:

– Ну давай, дружище, запрыгивай! Ты нам очень нужен,

Томас.

Схолиаст удивлённо заморгал, услышав своё имя. Потом покачал головой.

– Разве ты не хочешь опять увидеть свою Землю? – закричал моравек.

Почву сводили судороги марсотрясения, и шершень трепетал на чёрных шипастых лапах. Вокруг явно сжавшейся Брано-Дырки клубились тучи пепла и серы. Неожиданно Манмут понял: задержи он друга ещё хоть на одну минуту – и тому не останется иного выбора, кроме как полететь с ними.

Но человек отступил назад и указал рукой на остаток отступающих аргивян, на павших амазонок и конские трупы, на далёкие стены Илиона и сражающиеся армии, уже еле видные через подёрнувшуюся рябью Дыру.

– Я заварил всю эту кашу, – горько сказал он. – По крайней мере помог заварить. Останусь и буду расхлёбывать вместе со всеми.