Иван Ефремов - Антология

- Ну хорошо, - говорит Кирилл. - А Тендер?

Тендер это его второй лаборант. Ничего мужик, спокойный.

- Староват, - говорю я. - И дети у него…

- Ничего. Он в Зоне уже бывал.

- Ладно, - говорю. - Пусть будет Тендер.

В общем, он остался сидеть над картой, а я поскакал прямиком в «Боржч», потому что жрать хотелось невмоготу и в глотке пересохло.

Ладно. Являюсь я утром, как всегда, к девяти, предъявляю пропуск, а в проходной дежурит этот дылдоватый сержант, которому я в прошлом году дал хорошенько, когда он по пьяному делу стал приставать к Гуте.

- Здорово, - он мне говорит. - Тебя, - говорит, - Рыжий, по всему институту ищут…

Тут я его так вежливенько прерываю:

- Я тебе не Рыжий, - говорю. - Ты мне в приятели не набивайся, шведская оглобля.

- Господи, Рыжий! - говорит он в изумлении. - Да тебя же все так зовут.

Я перед Зоной взвинченный, да еще трезвый вдобавок, взял я его за портупею и во всех подробностях выдал, кто он такой есть и почему от своей родительницы произошел. Он плюнул, вернул мне пропуск и уже без всех этих нежностей говорит:

- Рэдрик Шухарт, вам приказано немедленно явиться к уполномоченному отдела безопасности капитану Херцогу.

- Вот то-то, - говорю я. - Это другое дело. Учись, сержант, в лейтенанты выбьешься.

А сам думаю: «Это что за новости? Чего это ради понадобился я капитану Херцогу в служебное время?» Ладно, иду являться. У него кабинет на третьем этаже, хороший кабинет, и решетки там на окнах, как в полиции. Сам Вилли сидит за своим столом, сипит своей трубкой и разводит писанину на машинке, а в углу копается в железном шкафу какой-то сержантик, новый какой-то, не знаю я его. У нас в институте этих сержантов больше, чем в дивизии, да все такие дородные, румяные, кровь с молоком, - им в Зону ходить не надо, и на мировые проблемы им наплевать.

- Здравствуйте, - говорю я. - Вызывали?

Вилли смотрит на меня как на пустое место, отодвигает машинку, кладет перед собой толстенную папку и принимается ее листать.

- Рэдрик Шухарт? - говорит.

- Он самый, - отвечаю, а самому смешно, сил нет. Нервное такое хихиканье подмывает.

- Сколько времени работаете в институте?

- Два года, третий.

- Состав семьи?

- Один я, - говорю. - Сирота.

Тогда он поворачивается к своему сержантику и строго ему приказывает:

- Сержант Луммер, ступайте в архив и принесите дело номер сто пятьдесят.

Вилли захлопнул папку и сумрачно так спрашивает:

- Опять за старое взялся?

- За какое такое старое?

- Сам знаешь, за какое. Опять на тебя материал пришел.

«Так…», - думаю.

- И откуда материал?

Он нахмурился и стал в раздражении колотить своей трубкой по пепельнице.

- Это тебя не касается, - говорит. - Я тебя по старой дружбе предупреждаю: брось это дело, брось навсегда. Ведь во второй раз сцапают, шестью месяцами не отделаешься. А из института тебя вышибут немедленно и навсегда, понимаешь?

- Понимаю, - говорю. - Это я понимаю.

Но он уже опять смотрит на меня оловянными глазами, сипит пустой трубкой и знай себе листает папку. Это значит - вернулся сержант Луммер с делом номер сто пятьдесят.

- Спасибо, Шухарт, - говорит капитан Вилли Херцог по прозвищу Боров. - Это все, что я хотел выяснить. Вы свободны.

Ну, я пошел в раздевалку, натянул спецовку, закурил, а сам все время думаю: «Откуда же это звон идет? Ежели из института, то ведь это все вранье, никто здесь про меня ничего не знает и знать не может. А если бумаги из полиции, опять-таки, что они там могут знать, кроме моих старых дел? Может, Стервятник попался? Эта сволочь, чтобы себя выгородить, кого хочешь утопит. Но ведь и Стервятник обо мне теперь ничего не знает». Думал я, думал, ничего полезного не придумал и решил наплевать! Последний раз ночью я в Зону ходил три месяца назад, хабар почти весь уже сбыл и деньги почти все растратил. С поличным не поймали, а теперь черта меня возьмешь, я скользкий.

Но тут, когда я уже поднимался по лестнице, меня вдруг осенило, да так осенило, что я вернулся в раздевалку, сел и снова закурил. Получалось, что в Зону-то мне идти сегодня нельзя. И завтра нельзя, и послезавтра. Получалось, что я опять у этих жаб на заметке, не забыли они меня, а если и забыли, то им кто-то напомнил. И теперь уже неважно, кто именно. Никакой сталкер, если он совсем не свихнулся, на пушечный выстрел к Зоне не подойдет, когда знает, что за ним следят. Мне сейчас в самый темный угол залезть надо. Какая, мол, Зона? Я туда, мол, и по пропускам-то не хожу который месяц! Что вы, понимаешь, привязались к честному лаборанту?

Обдумал я все это и вроде бы даже облегчение почувствовал, что в Зону мне сегодня идти не надо. Только как это все поделикатнее сообщить Кириллу?

Я ему сказал прямо:

- В Зону не иду. Какие будут распоряжения?

Сначала он, конечно, вылупил на меня глаза. Потом, видно, что-то сообразил: взял меня за локоть, отвел к себе в кабинетик, усадил за свой столик, а сам примостился рядом на подоконнике. Закурили. Молчим. Потом он осторожно так меня спрашивает:

- Что-нибудь случилось, Рэд?

Ну что я ему скажу?

- Нет, - говорю, - ничего не случилось. Вчера вот в покер двадцать монет продул. Здорово этот Нунан играет, шельма…

- Подожди, - говорит он. - Ты что, раздумал?

Тут я даже закряхтел от натуги.

- Нельзя мне, - говорю ему сквозь зубы. - Нельзя мне, понимаешь? Меня сейчас Херцог к себе вызывал.

Он обмяк. Опять у него несчастный вид сделался, и опять у него глаза стали как у больного пуделя. Передохнул он этак судорожно, закурил новую сигарету от окурка старой и тихо говорит:

- Можешь мне поверить, Рэд, я никому ни слова не сказал.

- Брось, - говорю. - Разве о тебе речь?

- Я даже Тендеру еще ничего не сказал. Пропуск на него выписал, а самого даже не спросил, пойдет он или нет…

Я молчу, курю. Смех и грех, ничего человек не понимает.

- А что тебе Херцог сказал?

- Да ничего особенного, - говорю. - Донес кто-то на меня, вот и все.

Посмотрел он на меня как-то странно, соскочил с подоконника и стал ходить по своему кабинетику взад-вперед. Он по кабинетику бегает, а я сижу, дым пускаю и помалкиваю. Жалко мне его, конечно, и обидно, что так по-дурацки получилось: вылечил, называется, человека от меланхолии. А кто виноват? Сам я и виноват. Поманил дитятю пряником, а пряник-то в заначке, а заначку сердитые дяди стерегут… Тут он перестает бегать, останавливается около меня и, глядя куда-то вбок, неловко спрашивает:

- Слушай, Рэд, а сколько она может стоить, - полная «пустышка»?

Я сначала его не понял, подумал сначала, что он ее еще где-нибудь купить рассчитывает, да только где ее такую купишь, может быть, она всего одна такая на свете, да и денег у него на это не хватило бы: откуда у него деньги, у иностранного специалиста, да еще русского? А потом меня словно обожгло: что же это он, поганец, думает, я из-за зелененьких эту бодягу развел? Ах ты, думаю, стервец, да за кого же ты меня принимаешь?… Я уже рот раскрыл, чтобы все это ему высказать и осекся. Потому что, действительно, а за кого ему меня еще принимать? Сталкер - он сталкер и есть, ему бы только зелененьких побольше, он за зелененькие жизнью торгует. Вот и получалось, что вчера я, значит, удочку забросил, а сегодня приманку вожу, цену набиваю.