Журнал «Если» - «Если», 2003 № 10

Этот шаг нужно было сделать гораздо раньше.

Он понимал, что узнал о себе слишком много. Без этого знания было бы куда проще.

Когда дошло до человека-компьютера, созревающего за четыре года и менее, он сказал себе привычное «мне нельзя волноваться» и бесшумно отошел.

Итак, впереди в лучшем случае — семь лет. А скорее всего, гораздо меньше. Потому что уже теперь приходится пить эти синенькие таблетки от печени…

«Из самого безвыходного положения есть по меньшей мере два выхода», — вспомнил Адька-Адлер афоризм старенького Семена Ильича. Этот афоризм звучал всякий раз, когда маленький мальчик был готов отступить перед сложной задачей, расплакаться, завизжать. Добрая улыбка, прикосновение товарищеской руки гасили раздражение. Нарастала жесткая шкурка. Звучало долгожданное: «Молодец, справился». И не раз старый учитель говорил уже не о математике, а о том, как на самом деле легко мужчине быть победителем. Сперва — победить себя, а с другими будет уже легче…

— Из самого безвыходного положения есть по меньшей мере два выхода, — вслух повторил Адька-Адлер. Первый — оставить все как есть. Потому что клоны и раэли — порождение чьей-то хорошо оплаченной фантазии. Все равно что регулярные сообщения о сексуально озабоченных инопланетянах. В воспоминаниях детства полно несообразностей — ну и что, они жить мешают, что ли?

Можно даже сбежать в другой город, в другую страну. И будь что будет.

Второй выход…

Адька-Адлер вспомнил мальчика. Этот мальчик в несуразно яркой курточке был он сам! Только воспитанный немного иначе. Меньше самостоятельности, больше управляемости и больше спокойствия. С первым вариантом дядя Алик промахнулся, второй будет одновременно спокоен, трудоспособен и покорен. И не станет совать нос куда не надо.

А скоро появится еще один маленький Немка, и еще, и еще.

Говорил же дядя Алик, что эксперименты продолжаются!

— Я что, тоже был такой? — спросил себя Адька-Адлер. — А тот, самый первый?

Нужно было разобраться и хоть что-то понять!

Когда Адька-Адлер вошел в детскую на втором этаже, тетя Аля встала ему навстречу. Она уже немного успокоилась, но смотрела с ненавистью.

— Да ладно тебе, тетя Аля, — сказал Адька-Адлер. — Я теперь все знаю. Спасибо, что столько со мной нянькалась.

— Чего он хочет, этот Вишняков?

— Того же, что и я. Понять, что тут происходит. Да ты не бойся, тетя Аля, тебе-то какое дело? Не ты же эти опыты проводишь…

Адька-Адлер без приглашения сел. Мальчик и девочка отступили подальше, глядя на незваного гостя с подозрением. Только что они цветными мелками рисовали на доске квадраты и треугольники, выстраивали какой-то геометрический мир. Адька-Адлер вспомнил: он тоже любил рисовать такие штуки…

— А тебе чего нужно? С тобой-то все в порядке! Вон — и курточка, и часики! Наверное, свои десять тысяч в месяц имеешь?

Юношу поразило лицо женщины — раньше оно не было таким тупым! И голос тупым не был. Как будто за время их разлуки кто-то отсек у нее все высшие потребности и оставил примитивные — сосчитать деньги, купить еду и съесть ее, накормить зрение цветными шевелящимися картинками и напичкать мозги примитивными сюжетами, выстроенными так, чтобы в нужную минуту слиться с красавицей-актрисой и отдаться красавцу-актеру.

— Тетя Аля, ты что? Ты не знаешь?

— Чего не знаю?

— Что это скоро кончится.

— Ничего я не знаю!

Она отгородилась, понял Адька-Адлер, она просто не хочет знать и сама опустила себя на этот тупой уровень, иначе и спятить недолго!

Но все оказалось куда хуже…

По молодости Адька-Адлер еще не знал, как яростно человек борется за свое право не видеть дальше собственного носа. Потому что если заглянуть — не обрадуешься.

И чем ниже человек сам себя опускает, тем сильнее злость, направленная на тех, кому незачем таким способом обороняться от жизни. И у него возникает совершенно естественное желание — наказать! проучить! отомстить! унизить! всех сразу!

Там, где в последнее время трудился Адька-Адлер, была, понятное дело, своя грызня, был свой допустимый уровень тупости, но он в силу своей одаренности чисто математического направления этого или не чувствовал, или не обращал внимания. Накопить же обычный жизненный опыт он просто не мог — не имел такой возможности.

И он попытался расспросить женщину о подробностях, но тетя Аля отсекла не только будущее, она и прошлое отсекла, она оставила себе только сегодняшний день, который был для нее, беспредельно одинокой, все-таки счастливым: она выносила и растила дитя, которое стало ее прямым продолжением, и знала, что бледненькая рыжая девочка — это она сама.

Женщина в воображении своем уничтожила границу между собой и этим ребенком, она перетекала в ребенка, она учила «дочку» тому, чему не научили ее — бессловесную рыжую Алку, чьей фамилии никто из первоклашек даже не мог выговорить, с того и началось…

— Но ты же знала! — вдруг заорал Адька-Адлер. — Ты же знала, что мы все долго не протянем!

Внезапно взбесившись от ее непробиваемости, он хотел спросить: как же она додумалась до Алки-Второй, зная, что увидит молниеносную старость и смерть этого ребенка?

— Она вам всем еще покажет! — закричала в ответ тетя Аля. — Она вам всем даст прикурить! В лепешку расшибусь — все ей дам! Она так будет жить, как вам и не снилось! Я ее королевой сделаю!

Адька-Адлер махнул рукой. Говорить с женщиной о будущем было совершенно бесполезно. Она посылала взамен себя мстительницу — как будто благосостояние и успешная женская судьба девочки на протяжении двух-трех лет могли унизить и уязвить тридцать душ — те тридцать душ, которым она ничего не простила и никогда не простит: первый «вэ», второй «вэ», третий «вэ»…

Он подошел к детям.

Девочка его мало интересовала. Он хотел увидеть себя и услышать свой голос. Он хотел понять: как же теперь спасти себя? Но понимание не приходило.

Этот мальчик все же был другим. К изначально заданным способностям старательно прививали иной характер. Адька-Адлер был один среди взрослых, и у Семена Ильича хватило таланта по капельке, по крошечке извлечь из воспитанника способность к сопротивлению. Немку-Третьего пристегнули к рыжей девочке. Вот и сейчас, видя разборку между тетей Алей и незнакомым парнем, он забился в угол, отгородился девочкой от склоки. И она честно изготовилась его защищать.

Они были сложившимся дуэтом, их и во взрослую жизнь выпустили бы именно дуэтом, понял Адька-Адлер.

Уводить с собой Немку-Третьего бессмысленно. Адька-Адлер просто не имел достаточно времени, чтобы переделать мальчишку. И не имел права лишать его вот этого скромного душевного комфорта…

Он понял это не своим умом — сработала чужая память, память нескольких поколений слабых духом мужчин, норовивших, сознательно или неосознанно, переложить свои проблемы на кого-то другого. Но он, Адька-Адлер, видел этот выверт памяти и выкинутый ею на поверхность блок информации со стороны. Он уже понял, что нужно отделять себя сделанного от себя изначального, и это вроде стало получаться…