Фрэнк Херберт - Дюна

Лицо барона потемнело от гнева.

— Ты дотошен, как Питер! Я не люблю…

— Питера с вами больше нет, мой господин, — сказал Хават. — Кстати, что с ним случилось на самом деле?

— Он стал слишком много себе позволять! — фыркнул барон.

— Вы уверяли меня, что не бросаетесь полезными людьми, — сказал Хават. — Собираетесь ли вы и дальше запугивать меня бесполезными угрозами и посулами? Мы обсуждали, что вы сказали Фенрингу.

Барон с трудом овладел собой. «Придет время, и я припомню, как ты вел себя со мной!» — подумал он.

— Одну минутку, — сказал барон, возвращаясь памятью к встрече в большом холле. Это помогло ему отчетливо вспомнить то, что происходило в тот день в конусе молчания. — Я сказал что-то насчет другого решения проблемы Арраки и о том, что планета-тюрьма императора вдохновляет меня на соперничество с ним.

«Ведьмина кровь!» — выругался про себя Хават.

— А что сказал Фенринг?

— Именно тогда он начал расспрашивать меня о тебе. Хават откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Так вот почему они начали следить за Арраки, — сказал он. «Что ж, что сделано, то сделано». Он открыл глаза. — Теперь они, должно быть, наводнили шпионами всю планету. Два года!

— Но мое невинное предположение конечно же не могло…

— В глазах императора ничто не может быть невинным! Каковы были ваши инструкции Раббану?

— Они заключались лишь в том, чтобы заставить Арраки бояться нас. Хават покачал головой.

— Теперь у вас есть два выхода, барон. Вы можете перебить всех туземцев или…

— Потратить на это все силы?

— А вы предпочитаете, чтобы император и Великие дома, которые пойдут за ним, примчались сюда и вычистили весь Гъеди Прайм, как перезрелую тыкву?

Барон внимательно посмотрел в лицо ментата:

— Они не посмеют!

— Вы уверены в этом? Губы барона дрогнули.

— Что вы предлагаете?

— Оставить в покое вашего дорогого племянника Раббана.

— Как оставить… — барон непонимающе уставился на Хавата.

— Не шлите ему больше людей и вообще никакой помощи. На его послания отвечайте, что слышали о его ужасных способах правления на Арраки и намерены при первой же возможности поправить дело. Я устрою так, что некоторые ваши послания попадут в руки имперских шпионов.

— Но как быть со спайсом, с годовым доходом, с…

— Требуйте свою часть, но будьте умеренны в своих требованиях. Запросите у Раббана твердо установленную сумму. Мы можем…

Барон протестующе поднял руку.

— Но как я могу быть уверенным в том, что мой вечно недовольный племянник не…

— На Арраки еще остались наши шпионы. Сообщите Раббану, что он или соглашается на ту долю спайса, которую вы для себя установили, или будет смещен.

— Я знаю своего племянника, — сказал барон. — Такие меры заставят его лишь усилить репрессии против населения Арраки.

— Разумеется! — воскликнул Хават. — Вам и не нужно, чтобы они прекратились! Вам лишь нужно сохранить в чистоте свои руки. Пусть Раббан создает для вас Салузу Вторую — вам даже не придется посылать ему заключенных: к его услугам все население Арраки. Если Раббан будет преследовать людей, чтобы выколотить из них вашу долю, то императору не нужно будет искать других причин. Для того чтобы подвергать планету мучениям, такой причины вполне достаточно. А вы, барон, ни словом, ни делом не должны показать, что другая причина все же существует.

Барон не смог скрыть своего восхищения.

— Да, Хават, ты хитрец. Ну а как же мы переберемся на Арраки и извлечем пользу из того, что подготовит Раббан?

— Это самое простое, барон. Если с каждым годом вы будете завышать свою долю, очень быстро создастся критическая ситуация. Когда количество продукции резко сократится, вы сможете отстранить Раббана и занять его место… чтобы исправить положение.

— Подходяще, — сказал барон. — Но я могу почувствовать себя усталым от всего этого и подготовлю себе замену. Этот другой и подготовит для меня Арраки.

Хават испытующе всматривался в круглое лицо собеседника. Наконец он медленно кивнул.

— Фейд-Раус! — сказал он. — Вот она, причина теперешних репрессий! Вы и сами хитрец, барон. Возможно, нам удастся соединить оба этих плана. Да, ваш Фейд-Раус поедет на Арраки как спаситель. Он сможет поладить с народом.

Барон улыбнулся. И спросил себя: «Интересно, как это стыкуется с собственными планами Хавата?»

Видя, что разговор окончен, Хават встал и вышел из комнаты с красными стенами. По пути он думал о тех тревожащих его недомолвках, которые сквозили в каждом донесении с Арраки. Этот новый религиозный вождь, на которого намекал Гурни Хэллек из своего укромного места среди контрабандистов, этот Муаддиб…

«Возможно, мне не стоило советовать барону позволить этой религии расцветать пышным цветом? — сказал он себе. — Но хорошо известно, что репрессии создают благоприятную почву для процветания религии».

И он подумал о донесениях Хэллека, о военной тактике Свободных. В ней было много от самого Хэллека… и от Айдахо… и даже от него, Хавата.

«Выжил ли Айдахо?» — спросил он себя.

Это был праздный вопрос. Он еще не спрашивал себя, возможно ли, чтобы смог выжить Пол. Он знал, однако: барон убежден, что все Атридесы мертвы. Ведьма Бене Гессерит была его оружием, как признался сам барон. А это могло означать лишь конец всего — даже собственного сына этой женщины.

«Какую же смертельную ненависть она должна была питать к Атридесам, — подумал он. — Она сравнима лишь с моей ненавистью к барону. Будет ли мой удар таким же сокрушительным, каким был ее удар?»

Пол Муаддиб помнил, что он ел что-то с примесью спайса. Он цеплялся за это воспоминание, потому что оно было исходной точкой и, придерживаясь ее, он мог говорить себе, что его мгновенно возникшее знание было только сном.

«Я — сцена для происходящих процессов, — сказал он себе. — «Я жертва несовершенного зрения, расового сознания и его ужасной цели».

Он не мог отделаться от страха, что преступил пределы своих возможностей, затерялся во времени, где прошлое, будущее и настоящее настолько перепутались, что их стало невозможно отличить друг от друга. Это было нечто вроде усталости зрения, и возникло оно, он это понимал, от постоянной необходимости сохранять в себе предвидение будущего, как род памяти, тогда как память связана с прошлым.