Сойер Роберт - Золотое руно (сборник)

— Думаешь, я не смогу узнать робота, когда его увижу?

— Я не робот.

— Ты не мой Джейк. Что стало с Джейком?

— Я — Джейк, мама, — сказал я.

— С оригиналом. Что стало с оригиналом?

Забавно. Я не вспоминал о нём несколько дней.

— Он, должно быть, уже на Луне, — сказал я. — Дорога туда занимает три дня, а он уехал в прошлый вторник. Сегодня он, наверное, проходит деконтаминацию на Луне.

— «На Луне», — повторила мама, качая головой. — И правда — на Луне.

— Нам уже пора ехать, — сказал я.

— Что за сын бросает отца‑инвалида и отправляется на Луну?

— Я не бросил его. Я здесь.

Она не смотрела на меня; она сидела лицом к стоящему на бюро зеркалу и обращалась к моему отражению в нём.

— Именно так ты — настоящий ты — поступал с Ракушкой, когда уезжал из города. Оставлял за себя робокухню её кормить. А теперь ты пришёл и сюда — ходячая и говорящая робокухня, пришёл сюда вместо настоящего тебя, чтобы делать то, что настоящий ты должен был делать.

— Мама, пожалуйста…

Мама покачала головой моему отражению в зеркале.

— Не приходи сюда больше.

— Господи Иисусе, мама, ты что, мне не рада? Мне больше ничто не грозит — ты этого не понимаешь? То, что случилось с папой, никогда не случится со мной.

— Ничего не изменилось, — сказала моя мать. — Ничего не изменилось для тебя настоящего. Мой мальчик по‑прежнему носит в голове эту штуку, эту АВМ; мой сын по‑прежнему рискует жизнью.

— Я…

— Уходи, — сказала она.

— А как же поездка к папе?

— Ханна меня отвезёт.

— Но…

— Уходи, — сказала моя мать. — И не приходи больше.

— Дамы и господа, — произнёс голос в интеркоме лунобуса, — как вы можете видеть на своих мониторах, мы готовимся перейти на обратную сторону Луны. Поэтому просим вас выглянуть в иллюминаторы и бросить последний взгляд на Землю; она не будет видна из вашего нового дома.

Я повернулся и уставился на полумесяц планеты, голубой и прекрасный. Это был вид, знакомый мне с детства, но когда Карен и остальные старики были детьми, никто ещё не видел Землю такой.

Карен сидела рядом со мной; Квентин Эшберн, мой сосед по космоплану, ушёл поболтать с пилотом лунобуса об их общей радости и гордости. Карен родилась в 1960, а «Аполлон‑8» лишь в декабре 1968 года удалился от Земли достаточно далеко, чтобы заснять её всю. Конечно, я не запомнил бы дату вроде декабря 1968, но каждый знал, что люди впервые высадились на Луне в 1969, и я знал, что «Аполлон‑8» — первый пилотируемый корабль, покинувший околоземную орбиту — летал на Рождество предыдущего года; учитель в моей воскресной школе в ознаменование этого события как‑то раз проиграл нам трескучую запись, на которой один из космонавтов читает из «Книги Бытия».

Теперь же, однако, мы с Карен оба в последний раз смотрели на планету, породившую и нас, и всех наших предков до единого. Хотя нет, это, конечно, было не вполне так. В Солнечной системе жизнь зародилась лишь раз — но на Марсе, не на Земле; жизнь попала на третью планету с четвёртой около четырёх миллиардов лет назад, принесённая туда метеоритами. И хотя Земля, до которой всего около 400000 км, никогда не будет видна с обратной стороны, Марс — легко заметная, яркая точка цвета крови, цвета жизни — будет часто виден на ночном небе Верхнего Эдема, пусть он и находится в тысячу раз дальше Земли.

Я проследил, как ночная часть Земли — чечевицеобразная под этим углом, словно чёрный кошачий зрачок, примыкающий к светлому полумесяцу дневной стороны — коснулся серого лунного горизонта.

Ну что ж. По чему земному я не буду скучать, так это по её гравитации — по крошечному уколу боли, который я чувствовал каждый раз, когда наступал на левую ногу.

Но кого из людей мне будет не хватать? Мамы, конечно — хотя, разумеется, у неё будет новый, долговечный я. И я буду скучать по некоторым друзьям — хотя, если задуматься, их число не так велико, как можно бы было предположить; похоже, я уже примирился с мыслью, что никогда больше не увижу бо́льшую их часть несмотря на то, что в большинстве случаев последним, что я им сказал, а они мне ответили, было «Пока». Чёрт, интересно, как мои друзья сойдутся с новым мной. Хорошо бы было узнать…

Да, да, по одному другу я точно буду скучать. По одному весьма особенному другу.

Я смотрел на Землю, смотрел на Ребекку.

Под горизонт ушло уже больше Земли, чем оставалось над ним, а лунобус продолжал свой полёт.

Я попытался опознать ту часть Земли, что сейчас видел — но на ней было столько облаков, что ничего было не разобрать. Так много скрыто, даже прежде, чем доберёшься до поверхности вещей…

Я посмотрел на Карен Бесарян, которая вглядывалась в маленькое окошко у нашего ряда кресел. Её изборождённое морщинами лицо было мокрым от слёз.

— Вы будете по ней скучать, — сказал я ей.

Она кивнула.

— А вы разве нет?

— Не по планете, нет, — ответил я. Всего по одному человеку на ней .

Вся тёмная часть Земли опустилась под горизонт; был виден лишь крошечный голубой сегмент. На секунду я подумал, что вижу сияющую белизну на северном полюсе — она бросалась в глаза с околоземной орбиты, хотя, по словам Карен, сильно уменьшилась с тех пор, когда она была ребёнком. Но, разумеется, ориентация была совсем не та: мы летели параллельно лунному экватору немного к югу от него, так что Земля лежала на боку, и её ось была направлена горизонтально. Оба полюса уже были глубоко под горизонтом.

— Уходит… — тихо сказала Карен рядом со мной.

Земля была нестерпимо яркой на фоне чёрного неба; будь у Луны атмосфера, закаты Земли — которые можно наблюдать лишь из движущегося корабля, поскольку в любой месте видимой стороны Земля всегда находится в одной и той же точке неба — были бы потрясающим зрелищем. Хоть я и дальтоник и понимал, что упускаю некоторые аспекты зрелища, видимые остальным, мне всё равно всегда нравились закаты.

— Уходит… — снова сказала Карен. Над горизонтом виднелся лишь крошечный светлый бугорок.

— Ушла.

И так оно и было — полностью и навсегда. Все те люди, кого я знал, все те места, где я бывал.

Моя мать.

Мой отец.

Ребекка.

С глаз долой.

Из сердца вон.

Лунобус мчался дальше.

После катастрофического визита к маме я вернулся к себе домой. Ракушка продолжала пялиться в окно в ожидании кого‑то другого.

Я не помнил, когда я в последний раз плакал — а сейчас я был совершенно на это не способен.

Но мне хотелось. Слёзы — это катарсис; они удаляют всякое из ваших систем.

Моих систем. Моих грёбаных систем.

Я лег на кровать — не потому что я устал, теперь я никогда не уставал — а потому что я всегда так делал, когда думал. Я посмотрел в потолок. Прежний я проглотил бы сейчас таблетку. Но новый я и этого сделать не мог.