Станислав Грабовский - Очень гадкая книга

— О! Да ты — философ! — засмеялся Седой. — Этому уже хватит.

Пожалуй, я действительно съехал в словоохотливое настроение после коньяка.

— Ну, а что? — вмешался мой напарник. — Мы сейчас отправимся, а завтра половина поступит, как он сказал.

— Конечно, конечно, ребята, если вдаться в рассуждения о негативном развитии сценария, здесь мы будем иметь массу вариантов, которые могут показаться слишком неблагоприятными при своём вероятном наступлении. Но мы ведь нелегко, немало и непросто работали всё это время. Поверьте, вы настолько загружены инструментами самосохранения и чувством высокой ответственности за происходящее, что вероятность неблагоприятного исхода минимизирована так, как ни в одном мероприятии до этого заложено не было. Может немного высокопарно, но наша операция будет сродни кульминационной схватки добра и зла. Никогда система ещё не собирала в одном месте столько силы для противостояния злу, как это выпало на нашу долю. Ведь и до нас не раз происходили такие битвы, или кто-то собирался на такую, но сегодня эти сборы несут рекордное количество по качеству. Лично я надеюсь на успех. Я подохну тут за пультами, если надо будет, если это будет единственная возможность вам, там, продолжать, а вы сдохните там — вот наш придел. Знаете, почему я не требую от вас сноровки и ума там? Потому что они — суть вы. Даже если вы откажетесь от своей сущности, даже если вы отвернётесь от себя, ваше самое пойдёт без вас туда, куда надо нам — нам и вам таким, которые вы здесь и сейчас.

— То есть мы даже самоубийство совершить не сможем?

— Исключено.

Как тут можно было не усмехнуться?

Каждый день мы ходили с Сержантом в помещение, откуда велось скрытое наблюдение за нашим семейством. Скрытые камеры в доме этой семьи были установлены только в спальне родителей и на заднем дворе, а аппаратура для прослушивания позволяла слышать, о чём говорят на кухне, в гостиной и прихожей. Этого оказалось достаточно, чтобы насмотреться и наслушаться, и получить полное представление, что происходит в этом доме, и что за люди в нём обитают. Правда, поначалу я воспринял мать семейства, как жертву, а об отце подумал «ни то ни сё», и угадал лишь с Манаем, который сразу показался мне самой неприятной фигурой, на ком размерено и стала концентрироваться моя ненависть. Но так я думал о них до четвёртого дня «подглядывания». Очень быстро мы поняли, что всё семейство занималось перевалкой детей от источников их добычи до конечных заказчиков. Язык не поворачивается такими ярлыками это всё называть. И у каждого из членов семьи были свои функции.

Манай — тот исполнитель, на побегушках; он вёл переговоры с клиентами, доставлял детей, куда надо. Этот же «упырь» отвечал у них там и за детскую дисциплину, которая выражалась в неуклонном подчинении взрослым, требования которых зачастую выходили за рамки приличия. Например, «мать», которая заботилась о чистоте и воспитании приёмных детей, тоже посещала подвал, а раз после таких посещений туда не бежал Манай, значит, дети выполняли всё, что она просила. Отец занимался «презентацией», репутацией и поиском новых клиентов. У него был доступ к депутатам, судьям, парламентариям и церковным деятелям. Через знакомых своих знакомых он мог достучаться почти до мэра штата. И все трое были окончательно аморализованные. Если за общение между собой и с приёмными детьми — общение, которое не отличалось у них высокоорганизованным характером — им следовало отрезать языки, то за их периодические педофилические акты они достойны были только одного — чтобы их закатали в асфальт.

Нам улыбнулась удача, хотя не стоит в данном случае отмечать это таким, отдающим весельем выражением. Как бы там ни было, за пять дней до нашего выезда, наши подопечные вызвали к себе сантехника. В одной из комнат подвала из стены сочилась вода (думаю, это сделал один из её узников, чтобы привлечь к себе внимание людей из внешнего мира). Детей, конечно, тщательно упрятали. Сантехник, как они думали, должен был быть «свой», но и его, под предлогом разговора, пристально наблюдали за своей работой. Не помогло: сантехник оказался не «их», а «наш», и ввинтил он не простой шурупчик. Пять дней мы могли слышать, что происходило в этой комнате. Здесь бывали каждый день все взрослые члены дома, а некоторые по два раза. Именно в комнате, где побывал сантехник, потом будет находиться мальчик, которому лет одиннадцать. Я буду счастлив потом подвести его к нашей машине, чтобы Статист доставил его к нам, а наши — к родителям.

Мы прочитали книгу, которую нам дал Седой. Ничего особенного. Немного истории, немного описания государственного устройства. Ну, для нас ничего особенного, но если бы у тебя такую книгу нашли там, на верху, тебя долго бы пытали, чтобы узнать её источник. И много голов полетело бы, очень много, при любом раскладе: нашли бы источник или нет. В принципе, можно было раскидать с самолёта по всем штатам эту книгу, и половина нашей работы была бы выполнена — половина насильников была бы уничтожена самой системой, но не за то, что они насильники, а за то, что не умеют держать язык за зубами, за их политическую проституцию. Классная вещь — любовь. До, после и во время секса женщины столько вытягивают из своих возлюбленных, а они такие болтушки и такие невыгодные враги позже. Короче, политическая книга, и к нашей теме она имела немного отношения. Моё внимание привлекли только две главы: о самоизоляции континентов и, конечно, история государства аквапофагов. Читать интересно, но мистический и прозаический стиль никак не настраивают на серьёзный анализ читаемого. Я скорей поверю в существование Атлантиды когда-то, чем в то, что мы, как континент, в какой-то момент самоизолировались от других континентов, а те от нас, или, что государственность аквапофагов насчитывает сотни тысяч лет, и что они, помимо топора и бород, имеют в своём обращении ещё и лопаты, и ножи с вилками, и даже письменность, и даже знакомы с электронными носителями информации, что они знают, что такое сеть, что некоторые из них живут в четырёхстах метрах от земли, перемещаются по воздуху на автомеханических приспособлениях, не вымирают, выглядят как мы и, в конце концов, никакой охоты на себе подобных не ведут.

За три дня до выезда мы в выдержанном состоянии спокойно просматривали и прослушивали, что происходит в доме, куда нам предстояло отправиться. Всё что можно было сделать, мы сделали, всё что предстояло — маячило в виде результата перед глазами; поэтому наши разъярённые характеры с трудом сдерживали наши нервные системы — хотелось уже очутиться там.

Нас стали командами вызывать в отдел делопроизводства. Там мы получили персональные документы, наброски плана, описание целей. Нам предстояло каким угодно образом, как можно чаще оказываться вблизи своих объектов; вступив с ними в контакт, установить их связи, определить их место в педофилической системе и собрать доказательства их деятельности. Собираемую информацию необходимо было передавать по установленным каналам, хоть и всё, что мы будем видеть и слышать, будет и так передаваться само собой по тем живчикам, которые нам имплантировали.