Евгений Крестовский - Холодное солнце

«Если он с такой задницей пролез, – подумал Бармин, – то неужели я с моей головой… »

Подумал и выскочил из лаза, как пробка из бутылки.

Они брели темными лабиринтами, ища впереди себя мерцающие глаза Бормана. Через полчаса почувствовали на лицах сквозняк и прибавили шагу. Когда густой мрак преисподней вдруг закрасился молоком сумерек и стали различимы очертания стен, беглецы побежали.

Артист чувствовал запах тундры, громко смеялся и нес несусветную чушь, даже не замечая, что бежит в гору.

– Стой, чревовещатель! – крикнул Бармин.

– Нет! – не оглядываясь говорил счастливый Эдик.

– Да постой ты! Незачем бежать.

– Почему?

– Потому что мы уже на свободе.

– Какая свобода?! Объясни?

– Это – Уклон. Горная выработка Манского прииска. Она примерно в семи километрах от Объекта!

– Значит… – начал Артист.

– Значит, мы выйдем из-под земли в тундре!

– А… если погоня?

– Вряд ли. Об этом лазе никто не знает. Я вот и то не знал. Борман вывел нас! Нам повезло!

– И только потому, водила, что я был с тобой! – выпятив нижнюю губу, изрек Эдик. – Это меня, гениального артиста разговорного жанра, Бог хранит!

– А меня? – усмехнулся Бармин.

– А тебя за компанию! Какой от тебя прок человечеству?! Никакого! – счастливо смеялся Эдик.

На головы беглецам капала вода. Куски песчаника отрывались от свода и падали под ноги. Завалов хватало, но между сырыми обломками породы всегда существовала щель, достаточная для того, чтобы Эдик гуттаперчево проскользнул в нее, извиваясь, как червяк.

Бежать к свету было радостно. Борман звонко лаял. Неожиданно туннель закончился.

Эдик с разбегу упал лицом в мох. Поцеловав сухие горячие растения, он вскочил и стал как сумасшедший носиться, размахивая руками и выкрикивая какие-то глупости.

Пес с лаем прыгал вокруг Артиста, норовя схватить зубами его плетями болтающиеся руки.

Бармин сидел у черной норы и не мог успокоиться. Ноги были тяжелы, как сваи, а тело гудело от усталости и боли. Несмотря на это он хотел поскорей уйти отсюда за черные сопки, сбежать по извилистым руслам рек и ручьев.

– Объект там, за сопками! – сказал он повизгивающему от счастья Артисту. – Надо убираться. Как бы сюда не направили патрульный вертолет. Я в Поселок. Ты со мной?

– Чтоб мне там башку проломили? Нет уж, останусь-ка я лучше здесь, в тундре.

Борман залаял и взбежал на вершину небольшого холма. Там он остановился и выжидательно уставился на людей, словно спрашивая: что же вы не идете за мной?

– И что ты будешь делать в тундре? Кричать от радости и нюхать полярные тюльпаны? Тебя, дорогуша, или волки задерут, или с вертака подстрелят. Не забывай, ты у них в розыске. Лучше идем со мной, я тебя спрячу.

– Спрячешь? А что ты скажешь, когда тебя спросят, где ты был?

– Что-нибудь придумаю…

– Нет, хватит ползать по норам! – покачал головой Артист. – С тобой я не пойду. Не сомневаюсь, мое фото уже у поселкового начальства. Я в тундру! Вместе с собакой! Там много всяких избушек разбросано. Как-нибудь продержусь. А с этой собакой мне никакой волк не страшен!

– До какой такой даты ты собрался продержаться? – Бармин сердито смотрел на товарища. – До второго пришествия?

– А что тебя удивляет? – усмехнулся Артист. – Не веришь, что смогу жить в тундре? Я, братец, на трубах теплоцентра год жил да на помойке месяц в лихорадке валялся: воду из лужи пил, корки сухие грыз. Ничего! Как видишь, живой… И когда-нибудь отсюда обязательно смоюсь: улечу, убегу… Знаешь почему? Потому что даже самый ужасный кошмар всегда заканчивается пробуждением. Вот и я однажды проснусь! Проснусь и после двух бутылок шампанского забуду обо всем! Напрочь забуду, потому что я – артист. Лицедей! В лицедеи идут от слабости, идут, чтобы спрятаться от действительности… Вот и я – слабый человек, потому что не могу жить без славы, без юпитеров, хорошеньких женщин и аплодисментов. Восторг публики – вот что было главным в моей жизни. И за это жизнь наказала меня. Наказала… настоящей жизнью – грязной и жестокой. Жизнью, где нет ни справедливости, ни жалости, ни любви. Я, кажется, давно должен перестать быть артистом. Должен, но не перестал! Смерть коснулась меня своим ледяным плащом, а я не захотел в это поверить. И вот теперь она приготовила для меня саван. Но и теперь, когда надо наконец жить по-настоящему, жить, а не делать вид, что живешь, меня вновь тянет спрятаться от реальности – так тянет, что я готов влезть в шкуру любого, только бы не быть собой! Я люблю грезы, чужие страсти, чужую жизнь, потому что боюсь своей жизни. Быть кем-то гораздо легче, чем быть собой. Ты меня понимаешь? Вот увидишь, я обязательно вернусь в свою филармонию и опять буду заискивать перед публикой, пытаясь вернуть если не ее любовь, то хотя бы влюбленность! Я понимаю, что это глупо, но меня еще сильней тянет лицедействовать. Надо разобраться в себе, понимаешь? Дозреть в одиночестве. Что-то во мне должно взять верх… Прости, друг, нам не по пути. С тобой мне удачи не будет. Прощай.

Артист протянул Бармину руку, потом быстро пошел к собаке, которая терпеливо ждала его на вершине холма. Когда Эдик поравнялся с псом, тот вопросительно посмотрел на Бармина, словно собираясь в последний раз удостовериться, что здесь их пути расходятся.

Бармин улыбнулся и пожал плечами. Борман оглушительно гавкнул, вильнул хвостом и побежал впереди Артиста, который энергично размахивал руками в такт ходьбе, совсем как солдат на плацу.

Инженер Кутик был счастлив. «JJ» посулила ему золотые горы.

– Чем именно будете там заниматься? – спросил Донской словоохотливого горного инженера.

– Строительством: горные выработки – шахты…

– И что же там будут добывать? – Глеб изобразил на лице любопытство.

– Да так… Всякое… – Инженер замолчал, скромно улыбаясь. И все же не выдержал: ему хотелось поделиться своей радостью. – Думаю, золото или платину!

– Или платину?

– Прямо мне об этом не сказали, но… – Он мечтательно посмотрел в черный овал иллюминатора. – Вы представляете, нас в институте было пятеро специалистов. Все, конечно, с именем, один даже доктор. А выбрали меня, простого научного сотрудника. У меня и статей-то – кот наплакал! Но иностранцы, к счастью, понимают, что всю работу обычно делают трудовые лошади. Им нужны люди с руками! С писателями-теоретиками морока, а со мной просто. Не надо мне ни квартиры, ни комнаты в общежитии. Я ведь и в палатке проживу. Со мной никаких хлопот! Не то что с ними: дети, жены, кастрюли – в общем, коммунальщина…

– Выходит, вы холостяк?

– Так точно! – улыбнулся Кутик.

– Хм… И тот тоже. Странное совпадение. – Глеб заинтересованно посмотрел на собеседника. – А ведь я знаю, куда вы летите, – лукаво улыбнувшись, сказал Донской.