Олег - Вепрь

Захарку похитил деревенский дурачок Никеша. До этого Никеша заслуженно слыл в Пустырях самым безобидным существом. За свои тридцать лет Он даже комара не прихлопнул, полагая всякую тварь себе подобной.

«Комар, дядя Гаврила, - другой человек, и оса Другой человек. Им больно. Вон, глянь-ка, я крапивой ожегся. У меня сыпь, и у лягухи сыпь…»

Так он говорил. - Обрубков, сгорбившись, будто на его плечи взвалили мешок с песком, прокладывал рядом со мной параллельную лыжню. - В летнюю пору вечно шлялся покусанный. В детях души не чаял, а и дразнили они его, и камнями иной раз кидались.

Когда в Пустырях детей совсем не стало, Никеша сильно затосковал. И вот в день моего приезда в Никеше словно бес прописался. Для бесноватого он, впрочем, действовал слишком расчетливо и хладнокровно. Труднее всего было осмыслить не сам факт похищения - один Бог ведает, что у придурка в мозгах замкнуло! - а то, что Никеша, хилый и малорослый, напал на татарина-сторожа, оглушил его вполне мастерски обрезком кабеля со свинцовой начинкой и, более всего, что он использовал какой-то химикат для уничтожения запаха следов. Как только Фаизов, очухавшись, поднял тревогу, жители вдоль и поперек прочесали весь поселок и окрестности. Но Никеша с мальчиком будто в воду канули. И вот - сегодняшнее продолжение.

- Может, и не Захарка это, Гаврила Степанович? - усомнился я опрометчиво.

Егерь, встав, передал мне фонарик и вытянул из-за пазухи золотой образок на тонкой цепочке.

- Фамильный их. - Он взвесил образок на ладони и сжал в кулаке.

«Ну пусть бы перец, - подумал я тогда. - Перцем, я еще понимаю, можно следы обработать. Но откуда у слабоумного, который и грамоте-то вряд ли обучен, эдакие лабораторные навыки?!»

- Химический состав дилетантам не определить, - продолжил я вслух свое рассуждение, - и реактивы нужны соответствующие.

- Зачем же дилетантам? Бригада из района уже через час в Пустырях была, - пояснил Гаврила Степанович. - У Реброва-Белявского власти хватает, и персональный телефон установлен. След еще толком не замело, а собаки - встали, что наши, что розыскные. А эксперт и полозья, и Никешин сорок второй на совесть обработал.

Больше мы с Обрубковым до самого дома не разговаривали, думая каждый о своем. Склонный к постижению реальности сквозь логическую призму, я все же допускал какую-то фатальную связь между Никешей и кабаном. Давешняя картина у могучей сосновой вилки более смахивала на жертвоприношение, нежели на обычное убийство.

Поднялась лютая вьюга, и по возвращении Обрубков запустил Хасана в сени, оправдав тем самым поговорку относительно погоды, пса и плохого хозяина.

Едва Гаврила Степанович накормил щепками самоварную трубу, пожаловали незваные гости: наголо бритый татарин и коренастый мужчина лет сорока. Как и предполагал егерь, весть о жуткой находке уже разнеслась по селу. Настали в Пустырях «плач и скрежет зубов». Тоскливо и протяжно выли бабы в хоромах на краю оврага, обсаженных чугунными пиками. Скрежетал зубами в бешенстве и отчаянии Ребров-Белявский, отец покойного мальчика. Зачерпнув ковшиком в ведре ледяной воды, он окатил свою курчавую голову.

Ты мне добудь его, Степаныч! - захрипел он, меряя кухню шагами. - Уж ты добудь его, Степаныч! Крепко тебя прошу!

Егерь, подперев ладонью щеку, сидел за столом, бородатый татарин ломал шапку на пороге, я возился у печи, меняя прогоревшие дрова, а кот наказывал упавший егерский валенок. Краем глаза я наблюдал за экзекуцией. Валенок получил две-три оплеухи, но затем был прощен и даже обогрет собственным телом блюстителя порядка.

- Вот что, Алексей. - Обрубков размял папиросу. - Зверя я добуду рано иль поздно, да не клыков это дело, а дело это - рук. Сам знаешь. Хотя следы вепря под сосной отчетливые.

Алексей Петрович развернулся и ударил татарина. Губы того сразу окрасились кровью.

- Я виноват, Степаныч! - Тяжело было видеть, как рыдает зрелый мужчина. - Позволил Ахмету малого на санях прокатить! Захарка-то, знаешь поди, весь в меня: «Шибко хочу! Шибко!» На дворе особо не разбежишься, вот и взял грех на душу - пустил за ворота! «Что, думаю, днем, да в поселке, да с Ахметом ему будет?!»

Татарин глухо застонал.

- Дурачок наш: «Давай, дядя Ахмет, я Захарку помчу!» Да что говорить! - Убитый горем отец махнул рукой. - Я сам бы дозволил! Я ведь его, Никешу, с грудных пеленок знаю! Покажи ему, Ахмет!

Бородатый татарин повернулся спиной. На бритом его затылке темнела шишка размером с половину грецкого ореха.

- Ахмет службу исполняет порядком. Ему что дурак, что умный - без разницы. Он и убогого оттолкнул, а тут - салазки перевернулись. Вот и пропустил по темени, когда стал Захарку из сугроба вытягивать.

Обрубков, больше из вежливости, ощупал гематому.

- Кабелем приложили, - заметил он. - Кастет рваную рану оставил бы.

Все и так знали, что кабелем. Инструмент нападения - увесистый обрезок кабеля - Никеша, смываясь, бросил.

Алексей Петрович отошел к запотевшему окну и пальцем начертал звездочку Соломона. Так их механически рисуют на обложках тетрадей вечные двоечники, внимая учителю.

- Возьми его, Степаныч. - Застегнувшись, Ребров-Белявский двинулся прочь и, прежде чем уйти вовсе, повторил с нажимом: - Во что ни стало возьми. А с Никешей я разберусь по-свойски.

Выпив за упокой Захарки, мы с егерем разошлись вскоре по комнатам. Всю ночь я, как это часто бывает на новом месте, почти не спал. Но думал я, ворочаясь, не о растерзанном ребенке, не о вепре, не о Никеше и тем паче не о литературных своих затеях. Средоточием всех моих помыслов сделалась помещичья внучка Анастасия Андреевна Белявская, моя спасительница. Ее милый образ беззастенчиво рисовался в моем воображении - в том виде, в каком обычно представляют себе, лежа под одеялом, распалившиеся подростки своих одноклассниц.

С утра мы проводили на сцену преступления вызванных Гаврилой Степановичем сыщиков. Разумеется, прежде егерю пришлось навестить Реброва-Белявского, от которого он и дозвонился в районные органы. Сам Алексей Петрович делать этого не пожелал.

Он бы и провод обрезал, - ответил егерь на мое недоумение по поводу отцовской пассивности. - Обрезал бы, не опасайся он обвинения в саботаже расследования. Такова его позиция.

От прокурорских Алексей Петрович, помимо растревоживания свежей раны своей да возни со съемкой показаний и заполнением протоколов, ничего полезного не ожидал. Хуже того: останки сына должны были уехать на экспертизу для установления причин гибели, что, в конечном счете, и произошло. Нет, Ребров-Белявский не впал, потеряв сына, в ипохондрию. Напротив, он был исполнен желания найти виновных и беспощадно их покарать, но полагался в этом лишь на собственные силы, а никак не на силы правопорядка, в коих подозревал одни только слабости.