Джон Мастерс - Ночные гоцы

Законник Аткинсон многозначительно кашлянул.

— Сэр, было ли определено, из каких средств будут оплачиваться дрова и масло, израсходованные на сожжение трупов сипаев, умерших на военной службе, но не в ходе боевых действий?

Родни уже высказывал квартирмейстеру свое мнение по этому поводу, поэтому он снова ушел в свои мысли.

Трупы… Похороны Джулио оказались худшими из всех, на каких ему довелось присутствовать. В ночь с субботы на воскресенье он так и не попал домой, а МакКардль так и не опьянел. В семь утра, маршируя в строю под приглушенный рокот барабанов в первых рядах, он чувствовал, что его вот-вот вырвет. Церкви в Бховани не было — только окруженное высокой стеной большое кладбище. Вокруг выкопанной в земле ямы собрались все живущие в военном городке англичане — и все равно среди могил они выглядели жалкой кучкой. Двое всадников Шестидесятого полка проскакали сорок миль, чтобы привезти из разваливающейся миссии отца д'Обриака и теперь тот тоже был здесь. Он вырос в Сен-Флоре, в горах Оверни. Маленький, полный, с черной бородой и твердым взглядом, он нравился Родни. Три-четыре раза в год он покидал своих низкорослых туземцев и скакал через южные джунгли в Бховани, чтобы выпить в клубе вина и пожаловаться на повара.

Джон Маккардль тоже пришел, хотя Родни и уговаривал его этого не делать. Еще до того, как началась служба, ему стало плохо — он прислонился к кладбищенской стене и проклинал Бога и отца д'Обриака. Никто не слышал, что сказал ему священник, но он побрел домой, а отец д'Обриак улыбнулся ему вслед.

У могилы Родни стоял между Рэйчел Майерз и старым Госсом. Немного позади виднелся один из множества маленьких холмиков с надписью на плите: «Священной памяти Элизабет Госс, покинувшей Долину Слез 9 июня 1850 года, девяти лет от роду. R.I.P. [55] «Requescat in pace!» — «Покойся в мире» (лат.) » Все, конечно, знали, что единственная дочь Госса похоронена на этом кладбище, но сейчас давно известный факт потряс его с новой силой. Госс был толстый, лысый, со слезящимися глазами; взглянув через плечо Родни на Рэйчел, он ей улыбнулся. Рэйчел терпеть не могла, когда он прикасался к ней. Сейчас ребенку под плитой тоже было бы пятнадцать.

Тут еще Хедж споткнулся под тяжестью гроба, а остальные носильщики не смогли его удержать. Родни случайно знал, что в эту ночь Хедж пригласил к себе в бунгало самую дорогую в городе шлюху и был, вероятно, полностью обессилен после своих упражнений. В обычное время ничего бы не случилось, но уже начался жаркий сезон, и ласкары [56] Слуги или нестроевые сопровождаюшие, выполняющий разные подсобные работы (в данном случае — плотники). В узком значении — матросы-индийцы. так торопились, что с гроба слетела крышка. Слава Богу, что саван не развернулся. Джоанна и миссис Белл упали в обморок. Толстый белый сверток лежал в ясном свете, а стайка скворцов [57] Естественно, имеются в виду индийские скворцы, Gracula religiosa, черные с оранжевым клювом. устроила жизнерадостную перебранку на ветках тополя.

Родни аккуратно вписал в круг, нарисованный на лежащем перед ним листе, равнобедренный треугольник. С утра, направляясь в казармы, он заметил большую толпу под пипалом Серебряного гуру. Гуру грозил гибелью и разорением — это как-то было связано с чапатти и необходимостью молиться. На краю толпы сидел на пони торговец в очках; его толстые ноги почти сходились под брюхом лошадки. Он поймал взгляд Родни и улыбнулся ему с видом бесконечного превосходства, как будто говоря:

— Что взять с суеверной деревенщины! Мы-то с вами лучше понимаем, что к чему, верно, сахиб? Мы ведь образованные люди.

Родни хорошо знал этот тип людей и, как правило, они ему не нравились. Этот был чисто бенгальской разновидностью, скорее всего, из Калькутты, и жирел за счет местных ростовщиков, которые, в свою очередь, обирали крестьян и, если английский офицер утрачивал бдительность, сипаев. Купец закрыл зонтик, неуклюже сполз с пони, и отвесил низкий и достаточно вежливый поклон. Родни кивнул и чуть заметно улыбнулся — он так и научился проезжать мимо кланяющихся людей в холодном величии, подобающем магараджам и английским офицерам. Он даже сказал:

— Рам рам, бабу-джи. Далековато от Калькутты, не так ли?

Поклон, подобный тому, что отвесил ему толстяк, полагался бы любому мелкому землевладельцу или неграмотному помещику — и уж тем более он полагался офицеру на службе Компании. Но в его поведении было что-то странное. Если бы ухмылка на его лице проступила чуть-чуть яснее, «суеверную деревенщину» можно было бы отнести и на счет Родни.

В уши ворвался высокий пронзительный голос, настойчиво требующий трепета и повиновения. Родни подавил усмешку: Юстас Кавершем показывал, кто командует Тринадцатым стрелковым. Гарриет Кавершем заставляла его устраивать это представление каждую неделю, при этом он производил впечатление кролика в львиной шкуре. Подполковник стукнул кулаком по столу; туча мух с жужжанием поднялась в воздух.

— Дни, когда офицерам Компании позволялось проводить построение и вообще муштровать солдат, лежа в кровати у себя на веранде, миновали. Кроме того, это мадрасский обычай — в нашем Президентстве он никогда не был принят. Это плохо выглядит и я это запрещаю!

Андерсон громко фыркнул — выстрел целил в него. Он расправлялся с нарушителями дисциплины, лежа в кровати, и намеревался поступать так и впредь. Фанфары в голосе Каврешема затихли, и он заговорил со своей обычной неуверенной любезностью — что-то об обстановке казарм и деньгах на расквартирование.

Квартирмейстер стал сердито возражать ему. Родни слушал в пол-уха. Он нутром чуял, что чапатти всех встревожили. Он доложил о происшествии Джеффри, и в конце концов слух дошел до Делламэна, который вызвал его к себе, чтобы обсудить. После кишанпурской катастрофы Родни еще ни разу не видел комиссара и ожидал, что тот будет вести себя крайне напыщенно. И ошибся — Делламэн был настолько заинтересован, что позабыл о своей раздражающей манере. Он сказал Родни, что чапатти могут означать что-то очень важное и что он собирается известить вице-губернатора и провести дальнейшее расследование. На этом все и стало — до нынешнего утра.

Прежде, чем ехать на совещание, Родни разбирал дело сипаев Рамдасса и Харисингха — они на пять дней опоздали из отпуска. Эти двое были неразлучны, хотя совсем непохожи друг на друга: Рамдасс — маленький, хитрющий, болтливый горожанин из Барейли, а Харисингх — неповоротливый земледелец из горной деревни в Котваре, из-за Рамдасса вечно попадавший в переделки. Харисингх признал свою вину без всяких объяснений; Рамдасс сплел небылицу, которой в обычное время Родни ни за что бы не поверил — но не в этот раз. Рамдасс сказал, что они гостили у Канпуре, [58] Один из главных центров будущего мятежа, печально прославленный «Канпурской резней» (уничтожением сдавшегося английского гарнизона, а затем женщин и детей по приказу Нана-сахиба). у двоюродного дяди Харисингха и достигли переправы через Джамну у Калпи вовремя. Но парома не оказалось на месте, и им, с толпой других путешественников, пришлось дожидаться его целых три дня.