Шарль Монселе - Женщины-масонки

– Я жду, когда оно снова двинется в путь,– тогда я последую его примеру.

Это были единственные слова, которые господину Бланшару удалось вытянуть из этого маньяка,– здоровенного малого, которого приходилось одевать, переносить с места на место, заставлять есть и ложиться в постель.

Увидел господин Бланшар и сумасшедшего математика – самого невыносимого из всех сумасшедших, живую цифру, все на свете относящего к области цифр и движимого только ими; буквы алфавита он соответственно заменил двадцатью четырьмя цифрами. Здороваясь с господином Бланшаром, он сказал:

– Восемь, пять, семнадцать, один, три, восемнадцать, девятнадцать, три, двадцать, десять, девятнадцать, шесть.

Это означало: «Здравствуйте».

Читатель поймет без труда, что разговор с таким существом должен был быть весьма затруднительным. Но сам математик, казалось, этого не замечал; говорил он сплошной скороговоркой; он смешивал цифры и жонглировал ими.

Господин Бланшар поспешил расстаться с этой колонкой цифр.

Увидел он и изобретателей, раздавленных их собственными изобретениями; они механически чертили на стенах какие-то загадочные линии. Эти люди не водились ни с кем; их позы, их остановившийся взгляд говорили о том, что они больны одной и той же болезнью. Господин Бланшар прошел мимо этих жертв Идеи, ощущая в душе уважение к ним.

Высокий молодой человек, служивший господину Бланшару чичероне, посоветовал ему зайти в общий зал.

Двое играли на бильярде, остальные теснились на почтительном расстоянии от игроков.

Судя по фразам, которыми обменивались игроки, можно было подумать, что дело происходит в кафе Пале-Руаяля.

Старый господин с почти автоматическими движениями, упорно сохранявший на своем фраке эполеты, легонько тронул господина Бланшара за плечо. Господин Бланшар обернулся и понял, что угадал и что перед ним тот самый полковник, портрет которого набросал ему санитар.

– Простите меня за излишнюю вольность,– сказал господину Бланшару этот новый эксцентрический персонаж, намеренно смягчая голос.

– Какая вольность, сударь, помилуйте!

– Мне показалось, что вы – человек со вкусом, и потому мне ужасно хочется посоветоваться с вами.

– О чем?– спросил господин Бланшар.

– Я заранее уверен, что вы не увидите в моем вопросе повода для насмешек… как другие…

– Разумеется, нет!

– Как вы думаете: достаточно ли хорошо я оплетен соломой?

– М-м… недурно.

– Так-так! Но я недоволен,– заявил полковник с выражением глубокой печали.

– Быть может, вы слишком требовательны?

– Так мне все говорят, но я, к несчастью, знаю, как к этому относиться. В былые времена соломой оплетали неизмеримо лучше. А так я не протяну и десяти лет!

– О, да!

– Да, да! Люди поскупились на сырье! Я несколько раз был вынужден заштопываться собственноручно. И кроме того, остается запах!

– Вы ошибаетесь.

– Не найдется ли случайно у вас в карманах немножко соломы?

– Соломы? Увы, нет.

– Очень жаль: вы заткнули бы мне уши. Окажите мне услугу: собирайте солому, где только сможете. А я попрошу у санитаров иголку и нитку… Увы! Я чувствую, что с каждым днем соломы становится все меньше и меньше!

С этим скорбным восклицанием полковник, слегка подпрыгивая, удалился.

– Как могла возникнуть столь странная мысль? – спросил своего чичероне господин Бланшар.– Кем он себя считает – птицей или четвероногим?…

– Ни тем, ни другим! Его единственное честолюбивое желание – фигурировать в Артиллерийском музее.

Господин Бланшар уже был не в состоянии возражать: все, что он здесь видел, начинало казаться ему естественным.

– Если вы хотите познакомиться с абсолютно убежденным пансионером, так это вон тот, во всей совокупности особенностей, определяющих животное,– смотрите в ту сторону,– сказал высокий молодой человек.– Видите вон того мужчину, который стоит с угрожающим и свирепым видом? Я уверен, что в этот момент он думает, что представляет собой дракона святого Георгия. Это такой же сумасшедший, как мы с вами.

– Благодарю вас,– спокойно произнес господин Бланшар.

– Он думает, что он один приобрел монополию по очереди воплощаться в знаменитых животных. Вчера, например, он проснулся и разбудил всех нас оглушительным «кукареку!», грохотавшим, как звук трубы: он вообразил себя петухом, которого услышал апостол Петр. А прежде он был тельцом апостола Луки – следовательно, он мычал. Он не всегда бывает таким последовательным христианином: его экскурсы в античную мифологию случаются достаточно часто. Я даже серьезно думаю, что он попал сюда за то, что весьма нескромно вообразил себя лебедем некоей современной Леды [101] Леда – в греч. мифологии спартанская царица, к которой Зевс проник под видом лебедя. , но это меня не касается. То вы услышите, что он ржет, как Буцефал [102] Буцефал – конь Александра Македонского. , то вы увидите, что он куда-то карабкается, как паук Арахна [103] Арахна – искусная ткачиха, соперничавшая с Афиной, за что Афина превратила ее в паука ( греч. миф .). . Он предложит вам партию в домино, как МунитоМунито – дрессированная собака, умевшая читать… Однажды он вцепился мне в горло, вообразив, что я – Милон Кротонский, а он – лев [104] Милон Кротонский – знаменитый греческий атлет; дерево защемило его руку, он не смог высвободить ее и стал добычей диких зверей. , но уже на следующий день он глубоко в этом раскаивался и плакал, как лань Женевьевы Брабантской [105] Женевьева Брабантская – героиня средневековой легенды. В ее судьбе большую роль играет прирученная ею лань. .

– Все эти сумасшедшие весьма изобретательны,– заметил господин Бланшар.

– Им и делать больше нечего,– скромно возразил черноволосый молодой человек.

– Но я вижу, что некоторые из них читают так называемые «толстые» журналы. Разве администрация не боится, что в них проснется жажда политической деятельности?

– О, нет! Прежде всего «политические сумасшедшие», если можно так выразиться, помещаются в другом отделении, которое предназначено исключительно для них. У сумасшедших нашего отделения – отделения номер десять – есть только интересы, но отнюдь не страсти. Им разрешено самолично и на свой счет подписываться на любые газеты и журналы. Что касается меня, то мои скромные средства не позволяют мне этого удовольствия.

Первый день пребывания в Шарантоне отнюдь не показался господину Бланшару ни долгим, ни скучным. Ум его приспосабливался к этому царству фантазии, по которому летал рой олицетворенных мечтаний. И к тому же разве не намеревался он сам поехать в Турцию? Разве прежде не выражал он желания посетить страну, где женщины носят паранджу, а мужчины – оружие? Нам представляется, что господин Бланшар должен был быть доволен: Шарантон был для него предвкушением Константинополя.