Михаил Шевердин - Санджар Непобедимый

И он протянул свернутое трубочкой послание. Оно было написано тем цветистым восточным стилем, в котором за витиеватыми оборотами нелегко иной раз добраться до сути и установить, что же, наконец, предлагает писавший.

Кошуба долго читал письмо. Посланцы курбаши сидели с безразличным, даже скучающим видом и, казалось, сосредоточенно изучали прихотливый узор ковра.

— Хорошо, очень хорошо, — заговорил, наконец, Кошуба. — Ну, а вы, Гияс–ходжа, сами–то верите Кудрат–бию? Вы верите, что он решил оставить разбой, резню, кровь, а? Что побудило его?

На лице мутавалли появилось благочестивое выражение. Он даже приложил руку к сердцу и весь как–то подался вперед.

— Судьба предопределяет пути людей, и никто не может идти против судьбы.

— Неужто судьба заставляла Кудрат–бия сжигать кишлаки, истреблять сотни дехкан, убивать женщин?

— Все от бога, — хранитель вакуфа благочестиво склонил голову.

— И та же судьба заставила вас приехать к нам, прямо на рожон?

— О, духовный наставник положил свою руку мне на глаза в знак повиновения. Я только скромный, ничтожный мюрид, послушный ученик.

Не было ни малейшего сомнения, что мутавалли не скажет больше ничего толкового. Приехавшие с ним басмачи не раскрывали рта. Гияс–ходжа пил чай, ел лепешки, удобно расположившись на подушках и одеялах и по безмятежному виду его можно было подумать, что он чувствует себя как дома. Разговаривал он мирно, добродушно, стоически перенося грубый тон командира. Только раз он вышел из состояния душевного равновесия и пробормотал:

— Ваши слова действуют мне на голову, как анаша. Вы только покупаете, а ничего не продаете, только спрашиваете, а не говорите.

Снова и снова разговор возвращался к Кудрат–бию и его неожиданному решению сложить оружие. Видно было, что Кошуба хочет заставить хитроумного Гияс–ходжу не то чтобы проговориться, — на это трудно было рассчитывать, — но хотя бы одним, двумя словами дополнить официальное письмо, дать в руки какую–нибудь нить.

Беседа давно уже стала походить на допрос, и даже загородившийся стеной казуистических рассуждений мутавалли начал проявлять признаки тревоги. Он вздыхал, закатывал глаза, вытирал большим красным платком пот со лба, но на все вопросы неизменно отвечал заверениями в дружбе и преданности. Так вот дипломаты какой–нибудь захолустной восточной страны, вроде Кашмира или Гильгита, по много суток ведут бесконечные переговоры по пустяковому поводу, стараясь взять друг друга измором.

Спустились сумерки, в комнате стало темно, а разговор все не прекращался. Кошуба распорядился принести свет. Вошел широкоплечий красноармеец с жестяной керосиновой лампой. Он поставил ее на низенький овальный столик, вытянулся и спросил:

— Начальник, можно сказать?

Кошуба только теперь обратил внимание, что перед ним новый боец его отряда — Гулям–Магог.

— Говорите.

— Товарищ начальник гарнизона просит к себе вас и ваших гостей кушать.

— Хорошо. Проводите. Передайте, что я приду попозже.

Мутавалли и его спутники поднялись. Уже подойдя к двери юрты, Гияс–ходжа вернулся и, озираясь, тихо проговорил:

— Их милость токсаба Кудрат–бий поручил мне передать еще, что он готов помочь красным воинам захватить отряд известного вам Санджара–батыра. Пусть это послужит, господин, доказательством чистоты душевных намерений их милости.

В красноватом неверном свете лампы лицо Гияс–ходжи вытянулось, заострилось. Глаза его воровато бегали в темных впадинах, а под тонкими усиками струилась елейная улыбочка. Теперь уже Гияс–ходжа пытливо изучал лицо Кошубы, старался прочитать его сокровенные мысли. Ответ последовал молниеносный, как удар бича.

— Да, мы согласны.

— Хорошо, — с видимым облегчением протянул мутавалли, — мой господин будет очень доволен, мой господин будет хорошо служить советской власти…

Кланяясь и бормоча заверения в своей преданности и в преданности Кудрат–бия, мутавалли, пятясь, вышел из юрты.

— Точка, — сказал Кошуба, — о–ч–чень хорошо. Приступим к изучению документа.

Это письмо Кудрат–бия мало чем отличалось от других его посланий. Видимо, сочинял их один и тот же писец по издавна установившимся, закостенелым шаблонам:

«Во имя пророка и бога, предопределяющего пути пожелания здоровья и процветания моему достославному беку и военачальнику, имеющему, львиное сердце, Кошубе и его сыновьям и семейству!

Пишет командующий войсками ислама, не склонявший еще ни перед кем головы, парваначи Кудрат–бий.

Да будет сделано так, на то воля пророка, дабы избавить мусульман от разорения и огня войны и пролития крови и дабы вернуть в долины благородной Бухары мир и процветание, хочу я и мои доблестные помощники–курбаши и мои правоверные воины стать верными слугами советского государства ибо мы слышали, что советская власть не посягает и не преследует правоверной религии ислама и не подвергает гонениям последователей Мухаммеда и желая проявления милосердия, добросердечия к женщинам и детям в цветущих садах, мы порешили прийти к вам и сказать: примите наши души и да будут забыты взаимные обиды и стенания сердец.

Если советская власть проникнет в глубочайший смысл нашего желания и изъявит желание позаботиться о великой пользе народа, скажите нашему посланцу: «Да», и изложите это в письме. Тогда мы прибудем ровно через десять дней, считая от сегодняшнего дня, в город Денау со своими курбаши и джигитами на конях и с оружием и будем вас приветствовать в мире и согласии на том, чтобы жизни наши были долгие и занятия наши были свободны и избавлены от оков и сомнений. А прибудет нас 258 человек с 260 конями (хорошие кони), 134 винтовками, 36 револьверами, 7000 патронами. И со всем тем оружием мы отныне будем защищать Советы. Да воссияет свет мира над нашей страной, потрясенной несчастной и бедственной войной, причиненной столкновениями Красной Армии и войсками ислама. Да будет так».

Помолчав Кошуба сказал:

— Хорош документик, а? — и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Только не все ясно. Почему так мало винтовок, а? Здесь червоточина, и явная. Дельце серьезное и сугубо тонкое. Пошлите ко мне Саодат. Вы, Джалалов, скачите немедленно в Денау. Я дам трех бойцов. Ничего, ничего, ночью басмачи не воюют.

— Да я и не боюсь…

— Знаю, знаю. Вот вам инструкция. Я тут набросал кое–что. Пусть из Юрчи прибудет оркестр. Начальнику гарнизона я позвоню. Отправляйтесь. До свидания… Да, товарищ Медведь, приготовьте все для съемки. Историческое зрелище.

Кошуба был очень оживлен, нервничал. Он бегал по юрте, потирал руки и все повторял:

— Точка.

А когда ему задавали вопросы, он просто на них не отвечал.