Вячеслав Бондаренко - День «Б»

— Антон… — негромко, с болью произнес Константин, сжимая кулаки. На глазах молодого офицера блеснули слезы.

«Они были друзьями», — вспомнил Соколов и положил ладонь на плечо Плескачевского:

— Мы отплатим за него, Костя.

Между тем Чёткин быстро, умело осматривал место происшествия. Указал пальцем на глубокую рану на шее Денисени:

— Ножевая. Это специальные ножи с пружиной — нажимаешь на кнопку, и лезвие со страшной силой летит вперед… После смерти Антона лезвие вынули из раны.

— Антон услышал возню внизу, крик хозяина, и схватился за оружие, — медленно проговорил Соколов. — Кобура лежала на стуле, и он не сразу до нее дотянулся. Даже попытался встать, не опираясь на раненую ногу…

— Но выстрелить не успел, — договорил Чёткин хмуро. — Все патроны в обойме.

Тела погибших перенесли в подвал дома.

Уже после десяти вечера вернулись из города Крутиков и Рихтер. Офицеры рассказали им, что произошло в их отсутствие.

— Какие будут соображения? — спросил Владимир, когда пятеро разведчиков уселись за столом в кухне.

— Вариант первый — явку раскрыли немцы, — начал, как младший по званию, Плескачевский. — Но в таком случае почему они не оставили здесь засаду? И почему Антон был убит каким-то странным ножом, а хозяин — задушен? Это совсем не похоже на фашистов. Полагаю, что дом подвергся нападению грабителей. Сейчас в Минске паника, темные личности думают о том, как бы под шумок набить карманы и улепетнуть вместе с немцами.

— Непохоже, — возразил Крутиков, — в таком случае дом был бы перевернут вверх дном. Но ни ценности, ни деньги не тронуты. В комоде хозяина — и советские червонцы, и оккупационные бумажки, и карточки на продукты. Одежда тоже цела… Да и «Парабеллум» у Антона не забрали.

— Вариант второй, — продолжал Плескачевский, — немцы специально обставили все именно так, чтобы мы подумали на бандитов. А когда убедятся, что мы успокоились, решат взять нас тепленькими.

— Слишком хитро, — усомнился Чёткин, — немцы не такие умные, как ты думаешь.

— Ну, немцы разные бывают, — нахмурился Рихтер. — Я попросил бы не обобщать.

— Да о тебе, старлей, речь не идет. Речь о том, что с чего бы это немцы, которым в Минске осталось три-четыре дня сидеть, вдруг станут играть в такие тонкие игры?.. Их методы — покрошить всех из «шмайссеров», полквартала взять в заложники, остальные полквартала — в гестапо. Дешево и сердито.

— Тут ты не совсем прав, Коля, — возразил Соколов, — немецкие спецслужбы действительно могут действовать и грубо, топорно, наподобие того, как ты только что сказал, а могут и поиграть в такое, до чего дойдешь, может быть, полгода спустя, и то если повезет или кто подскажет… Но вот то, что накануне своего бегства они вряд ли стали бы затевать что-то изощренное, — это очень верно подмечено.

— Так кто же, если не немцы и не преступники? — почти выкрикнул Чёткин. — Просто убийцы-маньяки? Пришли, убили всех, кто в доме, ничего не взяли и пошли дальше?.. Бред!

— Будем считать, что перед нами стоит теперь и эта задача, — подчеркнуто спокойно проговорил Соколов, — выяснить, от чьей руки пали наши товарищи.

Поздним вечером рота «Шума» свернула поиски диверсантов в Заславском лесу. Возвращались в город хмуро. Где-то в отдалении погромыхивала похожая на летнюю грозу канонада.

— Ну что? — сказал Зеленкевич, вышагивая рядом с Бовтом. — Завтра на расстрел? Парашютистов-то как корова языком слизала…

— Всех коров давно в Германию вывезли, — так же мрачно отозвался вице-капрал.

— Слушай внимательно, — понизил голос Кастусь, — после отбоя передашь всем во взводе…

Что именно прошептал Кастусь на ухо соседу, никто не услышал. Солдатские сапоги тяжело топотали по пыльной дороге.

Оберштурмфюрер Хойзер стоял навытяжку посреди своего кабинета. Штандартенфюрер фон Клюгенау сидел в мягком кресле, заложив ногу за ногу.

— Какие меры были приняты к поиску? — наконец спросил он тихим, вежливым голосом, от которого мороз подирал по коже.

— Поиски ведет наша оперативная группа. Собака взяла четкий след, но примерно через сто метров он оборвался. Там протекал ручей, и англичанин, чтобы сбить нас с толку…

— Я понял, — склонил голову с идеальным пробором Клюгенау. — То есть водитель танка, как вы сказали, не имел к британцу никакого отношения?

— Ни малейшего, штандартенфюрер. По первому же требованию оберкрафтфарер Паукер остановил танк и при задержании не оказал сопротивления. Рассказал все, что происходило. Он уже отдан под суд…

Клюгенау слегка покачал головой, и было непонятно, что именно должно означать это движение.

— Ну что же, оберштурмфюрер, — наконец произнес он, поднимаясь, — признаться, я сожалею, что вынужден задержаться здесь. Однако я предоставляю вам возможность исправить свою ошибку. Завтра к семи утра преступник должен быть обнаружен. Иначе мне придется доложить бригадефюреру Шелленбергу о том, что вы не соответствуете занимаемой должности. А теперь прошу вас, проводите меня в гостиницу.

Багровый от унижения Хойзер щелкнул каблуками и пробормотал:

— Слушаюсь, штандартенфюрер.

«Я найду тебя, чертов англичанин, — думал он, шагая за Клюгенау. — Найду, чего бы мне это ни стоило!»

На оккупированный Минск опустилась теплая, как парное молоко, июньская ночь. Еще год назад в такие дни парки и скверы города наполняла толпа отпускных солдат минского гарнизона, выздоравливающих раненых из госпиталей. По цент-ральным улицам фланировали под руку с дамами офицеры вермахта и СС. Словом, лето оставалось летом, несмотря на войну. И в ночи можно было услышать девичий смех, звук поцелуя, гитарные переборы, воркование патефона, раскручивающего модную пластинку…

Но теперь все было иначе. Минск словно затаился перед очередной крутой переменой судьбы. В последний раз она сменилась ровно три года назад — 28 июня 1941 года, когда в город вошли нацистские оккупанты.

Три года унижения, мук и страданий подходили к концу.

Но оккупанты еще находились в Минске, еще считались, пусть и формально, его полноправными хозяевами. Те, кому Минск принадлежал по праву — его жители, — еще не смели свободно ходить по его улицам и наслаждаться летней ночью. Только кованые сапоги ночных патрулей цокали по старинному булыжнику, да где-то недалеко от Немиги полыхал в ночи пожар — это горело здание военного госпиталя, разнесенное бомбой с одиночного советского самолета, прорвавшегося к городу около девяти вечера…

Исполняющий обязаности генерального комиссара Белоруссии Курт фон Готтберг — высокий, в очках, одетый в полевой мундир со знаками различия группенфюрера СС, — в последний раз задержался сегодня в своем служебном кабинете на втором этаже здания комиссариата. Строительство этого странного — иного слова не подберешь — в архитектурном отношении здания началось в 1939-м, в нем предполагалось разместить ЦК Коммунистической партии большевиков Белоруссии. Но до войны ЦК так и не успел переехать в этот дом, больше всего похожий на громоздкий высокий сундук со множеством щелей-окон. Первым новоселом в нем, по иронии судьбы, стал руководитель совсем другого сорта. Хотя тоже партийный…