Евгений Немец - Медный гусь

Сотник поднял глаза на Прохора Пономарева. Стрелец сидел ссутулившись, глядел себе под ноги, почувствовав взгляд Мурзинцева, стрельнул в него глазами, снова опустил очи долу.

— Не позорь меня, Степан Анисимович, — тихо сказал он. — Перетрусил я на болотах, чего греха таить. Оттого вогулы мне мерещиться стали. А как не испужаться, когда сам леший явился? Мы с тобой вверх по Иртышу ходили на татарские городишки, помнишь? Разве боялся я стрел их да пуль?

— Помню, — Мурзинцев кивнул. — Потому и взял тебя в поход.

— Пик и пуль не боязно, потому как колотые мы и стреляные, — продолжил Прохор. — А к встрече с нечистой силой я готов не был. Но теперь, узревши, не подведу.

— Вот это мужик! — похвалил Васька Лис и хлопнул Прохора по плечу. — Молодцом!

Мурзинцев смотрел на Пономарева внимательно, задумчиво почесывал пальцами лоб, затем неторопливо кивнул. Прохор облегченно вздохнул.

— Верните ему пули и порох, — распорядился сотник, а сам теперь Лиса с Недолей разглядывал. Спросил: — Ну а вы? С нами или как?

— А что мы?! — возмутился Лис. — Нам ни воры, ни сам черт не страшны! Мы тебя, Степан Анисимович, не бросим!

— Ага, — поддакнул Недоля, выдержал паузу и добавил совершенно серьезно: — Пока у тебя, Анисимович, водка не кончится.

Васька прыснул от смеха, и следом за ним засмеялись все, даже пресвитер усмехнулся, а Рожин, улыбаясь, махнул на стрельцов рукой, мол, что с дурней взять, ни к чему серьезно относиться не могут.

Семен наполнил кружки чаем, раздал товарищам. Некоторое время молча прихлебывали парующий кипяток, согревались, затем Мурзинцев шумно выдохнул и сказал с явным облегчением:

— Стало быть, дезертиров среди нас нету. Теперь надо решать, чего делать дальше. Лексей, куда вогулы могут шайтана везти?

— Место болванам на капище, потому как вся прочая земля нечистая, по вогульским поверьям, — отозвался толмач. — Так что искать Медного гуся надо на вогульских и остяцких кумирнях. Помимо Белогорья по Оби я знаю еще три таких места. Одно в Вежакарах, это совсем далеко, там до Сосьвы рукой подать. Второе на Калтысянке, за Кодским городком, тоже не близко, — на этих словах Лис тыкнул локтем Игната в бок, но тот и бровью не повел.

Рожин продолжил:

— Но об этих капищах все знают, а вот третье мало кому известно. Тут в ста верстах на север в Обь впадает речушка Ендырь. На ней когда-то давно, века два-три назад, стояло остяцкое княжество Эмдер. От княжества давно ничего не осталось, хотя, может, остов острога и уцелел. Но слыхал я, что шастают туда остяки и скотину с собою водят, а вертаются без нее. Стало быть, животину на заклание идолам отводят.

— Ну тогда в Эмдер нам дорога, — постановил сотник и велел собираться.

Полчаса спустя подняли якорь, струг развернулся и пошел строго на север, наискось к реке, ближе к правому берегу, где Обь катилась по основному руслу.

За Белогорьем Обь распадалась на два рукава. Левое русло все еще вело на запад, а правое — прямиком на север. Через тридцать верст рукава разошлись друг от друга верст на двадцать пять, а между ними, как стадо оленей, тянулись острова. Местами деревья и кустарник торчали прямо из воды, будто недобритая щетина на щеке.

Обь ласково хлюпалась о борта судна, словно ластилась. В утреннем солнце вода имела цвет ржавчины, и, только оглянувшись, было видно, что на юге цвет воды становится густо-синим, словно струг своим продвижением менял реку. В лазурном небе невесомо парили прозрачные лодочки-облака, и казалось, что это огромный гусь-лебедь, может быть сам Мир-сусне-хум, резво взмыл к небесам, оставив за собой шлейф белоснежных перьев.

За десять часов одолели верст сорок пять, благо попутный ветер пускался и можно было поставить парус. Солнце давно переползло точку зенита и теперь светило густо, крася барашки на волнах в масляный цвет ряженки. Островки собрались в единую лесистую сушу, так что Обь тут ссутулилась, сузилась и, желая быстрее протиснуться в узком повороте, бежала быстрее. Петля реки изгибалась к западу, левый берег все высился, обрастая лесом, и вдруг открылся песочным сором, усеянным избами. Путники добрались до русской деревушки Елизарово.

С края селения тонкой струйкой поднимался дымок и, сломанный ветром, стлался над избами, будто укрыть их хотел. От крайнего сруба, приютившегося на самой околице, остался обугленный остов, черный и рваный, как зубы дракона. Он и дымил. Меж изб метались люди, завидев струг, кинулись к пристани, что-то кричали, махали руками.

— Причаливаем! — распорядился сотник.

Пять минут спустя судно уткнулось носом в бревна причала, местные мужики поймали веревки, пришвартовали.

— Где ж вы раньше были?! Горе-то какое!.. — причитали бабы.

— Тихо! — гаркнул Мурзинцев. — Чего стряслось?

Скоро выяснилось, что рано утром, дождавшись, когда деревенские мужики уйдут на реку ставить неводы да котцы проверять, в избу Федота Тихонова пробрались воры. У Федота дома оставалась жена и две дочери, обе на выданье. Зерно, курей и засоленную рыбу грабители забрали, девок снасильничали, потом зарезали. Мать старая была, для утех неприглядная, огрели ее по голове обухом топора, думали, что убили, бросили. Избу подожгли и скрылись. Но старуха выползла из горящего дома, успела сказать прибежавшим на пожар односельчанам, что тати своего главаря Яшкой звали, и только потом скончалась. Рожин, слушая эту историю, мрачнел, желваки по его лицу бегали, губы побледнели.

Федот Тихонов, старый, осунувшийся человек, стоял перед сотником, держа в трясущихся руках драную шапку.

— Возьми меня, мил человек, — сказал он Мурзинцеву. Голос у Федота был сиплый, треснувший. — Хочу своими руками душегубов порешить…

— Нет, — тихо, но твердо ответил Мурзинцев. — Нагоним мы их, не сомневайся. А ты останься, дочерей и жену схорони.

— Дочери старику радостью для глаз были, а от них теперь головешки остались. Возьми… — Федот прижал шапку к глазам, его плечи вздрогнули.

Рожин подошел к старику, положил на плечо руку, сказал тихо:

— Я тебе слово даю, Федот, своими руками тварям сердца вырву!

Старик поднял на толмача мокрые глаза, долго смотрел, кивнул, видно разглядел во взгляде Рожина старую ноющую боль, знакомую боль, отвернулся и побрел, не разбирая дороги.

— Отчаливаем! — распорядился сотник.

— Батюшка, отпеть бы, — попросил кто-то из мужиков отца Никона.

— Нам задерживаться неможно! — отрезал сотник. — Пока отпевать будем, воры еще где-нибудь погром учинят! Отчаливаем!

— Как воротимся, службу справлю, — пообещал пресвитер, когда струг уже отходил от причала, и перекрестил столпившийся на пристани люд.

Гребли изо всех сил. И до этого-то не ленились, но теперь сотнику и покрикивать не приходилось. На весла налегали так, что дерево от натуги скрипело. Даже Васька Лис не ныл, что нужно передохнуть и поесть по-человечески, жевал сухари, не бросая весло. Рожин стоял на носу, вглядывался в горизонт. Мрачный, неподвижный, словно одеревеневший, он походил на волка, изготовившегося к атаке. Сотник побаивался на толмача глаза поднять, столько слепой решимости в позе Рожина было.