Евгений Немец - Медный гусь

Птица вынырнула из тумана прямо над стругом. Раскинув на два метра черно-белые крылья, она неслась на Перегоду, целясь ему в лоб длинным и острым, как кинжал, клювом. Демьян увернулся, птица пронеслась над ним так низко, что Перегода щекой ощутил порыв холодного ветра. И тут бабахнул штуцер Рожина. В тумане над стругом раздался визгливый хохот, скрипучий, нечеловечий, так только юродивый может смеяться, когда ему кости на дыбе ломают. Демьян вскочил на ноги, выстрелил вдогонку. Дьявольский хохот оборвался, а через мгновение где-то в стороне послышался всплеск, должно быть, убитая птица упала в реку.

— …И явлю ему спасение Мое! Аминь! — грозно закончил пресвитер, и крест перед собой выставил, и там, куда он указывал крестом, в тумане появилась прореха.

— Анисимович, правь туда! — крикнул толмач, указывая пальцем на брешь в тумане.

Струг, будто от якоря оторвался, прыгнул вперед, как резвый жеребец. Сотник чуть за борт не вывалился. Он все еще всматривался в воду за кормой, но рук утопленников не видел, ничто не тянуло судно назад, и оно споро побежало по открывшемуся в тумане коридору.

Десять минут спустя туман рассеялся полностью. Небо напиталось остатками солнечного света, заблудившимися в легких облаках, и было оно густо-синим, сапфировым, просторным и глубоким, как море. Солнце уже спряталось за тайгой, и по реке ползли сумерки. На востоке виднелись острова, что опоясывали озеро-старицу. Обычные лесистые острова, совсем не страшные.

— Мы что ж, Алексей, таки вышли в левое русло? — крикнул с кормы сотник, стараясь не думать о руках утопленников, у него дрожали руки.

— Вышли, — отозвался толмач, вытирая рукавом со лба пот. — А может, полдня тут в мороке крутились.

— До Ендыря далеко?

— Пару верст.

— Веди. Надо в устье войти, пока совсем не стемнело.

Струг повернул на север и пошел вдоль берега.

— Что-то мне подурнело, — тихо произнес отец Никон и грузно опустился на кнехт. Его лицо было красным и мокрым от пота, но светилось счастливой улыбкой. Семен Ремезов смочил тряпицу в воде, подле пресвитера присел, стал ему лицо обтирать. Отец Никон на парня смотрел с отцовской теплотой.

— Что, отрок, снова мы сатану одолели, а? — сказал он и похлопал Семена по плечу. — И всегда одолевать будем, ибо исполнены мы истины великой — верой в Господа нашего!

Семен не стал возражать.

В устье Ендыря вошли, когда совсем стемнело. Пришвартовали судно, развели костер, выставили часовых, наскоро потрапезничали и, утомившиеся до смерти, завалились спать.

Утро следующего дня оказалось сырым, пасмурным. Небо неторопливо светлело, но солнца не показывалось. Дальний берег терялся в пелене моросящего дождя, который то ли шел, то ли висел над Обью.

Просыпаясь, путники тянулись к теплу, рассаживались вокруг костра. Отсыревшие за ночь одежки в жаре костра парили.

Стрелец Ерофей Брюква кутался в одеяло, стучал зубами.

— Ты чего это? — спросил его Семен Ремезов.

— Знобит, — отозвался стрелец.

— То к тебе, брат, кумоха-весенница ночью заглянула, вот и трясет тебя теперь, — авторитетно молвил Игнат Недоля.

— Что ж она токмо ко мне заглянула, а вас обошла? — огрызнулся Брюква и зашелся кашлем.

— Потому как я молитву на ночь читаю, чтоб ворогуши и трясовицы меня не трогали.

— Дурень ты, Игнат, какие весенницы? — устало отозвался Ерофей, справившись с приступом кашля. — Весна-то вчера закончилась, нынче лето уже.

— Вот те на… Точно ведь, лето…

— Ерофей, не время хворать, — сказал сотник. — Семен, на ноги его поставишь?

— Да не свалюсь я! — заверил Брюква. — К обеду оклемаюсь.

— Степан Анисимович, дай водки, я ему взварец с малиной и медом сварганю, — попросил Семен.

— Возьми сколько надо, — разрешил Мурзинцев; Семен поспешил к стругу.

— Анисимович, так и нам бы не помешало, а то, чую, хворь уже подкрадывается, — встрепенулся Васька Лис, заискивающе глядя сотнику в глаза.

— Облезешь! — отрезал сотник. — Эмдер разыщем, сам поднесу.

Вернулся Семен Ремезов, водрузил на угли медный котелок с водкой, принялся кидать туда разные травы и сушеные ягоды да помешивать. Над костром пополз пряный запах, в парах водки густой, как кисель.

Недоля втянул ноздрями душистый пар и зашелся чихом.

— Стоит захворать, чтоб такое питье лакомое отведать, — размечтался Васька Лис.

— Нагайку ты у меня отведаешь, если захвораешь, — беззлобно пообещал Мурзинцев. — Как Медного гуся добывать, ежели вас всех лихорадка свалит?

— Степан Анисимович, и в самом деле надо бы всем глотнуть, — осторожно предложил Ремезов.

— Дело парень говорит, — тут же поддержал Семена Недоля. — Хворь, как кликуша, с человека на человека прыгнуть может.

— Разве что по глотку, — разрешил Мурзинцев.

— Семен! Человечище! — обрадовался Васька Лис. — Не-е-е-е-т, я сразу сказал: это наш парень!..

— А может, и нету его, Медного гуся? — как-то не к месту спросил Прохор Пономарев. — Ну, вдруг это байка вогульская?

— Вот-вот, — вставил Ерофей Брюква. — Может, мы за тенью гонимся?

Рожин оглянулся на стрельцов, но ничего говорить не стал.

— Есть Медный гусь, или нет его, не в том резон, чада мои, — вклинился в разговор отец Никон. — Поход наш — богоугодное дело, ибо оттуда, куда мы приходим, сатана ноги уносит, земля от скверны избавляется. А дальше на кумирнях их проклятых церкви православные поднимутся и повсюду службы править будут. По всей Югре одна вера будет — наша, православная! А за такое дело вам, сквернословы, прелюбодеи да виноохотцы, все грехи скосятся.

Минуту сидели молча, осмысливая слова пресвитера. Семен Ремезов разлил по кружкам на палец душистое варево, раздал товарищам, Ерофею налил полную. Путники с питьем управились быстро, нахваливая взварец за вкус, а Семена за умение. Взялись за сухари с чаем. От выпитого согрелись, приободрились, только Ерофей Брюква сидел понурый, насупившийся, как сыч.

— Вчера гусь сам нам в руки шел, да не взяли, — заметил Васька Лис. — Сейчас бы гусятину на углях испекли пузу на радость.

— Ты об чем это? — не понял Недоля.

— О гусе, что над стругом кружил.

— То не гусь был, гагара, — поправил Рожин.

— А ты, Алексей, зачем кричал вчера птицу стрелять? — спросил Демьян Перегода.

— Затем, что гагара — птаха Агираша, — ответил толмач. — Он в камлании через нее морок на нас навел.

— Не верю я в твоего Агираша, Рожин, — сказал Ерофей Брюква. Кружку он держал меж ладоней, и руки его дрожали. Поднес к губам, отпил, расплескивая.

Все замолчали и удивленно уставились на недоверчивого стрельца.

— Ты что, Ерофеюшка, из-за горячки умом тронулся? — вкрадчиво спросил Васька Лис. — Или вчера весь день проспал с веслом в обнимку, как с ласковой бабой? По сторонам не смотрел, ничегошеньки не видел?