Евгений Немец - Медный гусь

К вечеру одолели еще верст двадцать. Сотник уже собирался дать команду причаливать и разбивать лагерь, но с передней шлюпки Рожин просигналил, что заметил что-то в воде у левого берега. Следом и Мурзинцев разглядел контур затопленной шлюпки. Причалили, осторожно сошли на берег, двинулись в глубь тайги.

Уже через двадцать метров за деревьями показался подъем покатого холма, а на нем обвалившийся ряд засеки. Бревна давно сгнили, к земле прильнули, но в них по-прежнему угадывался контур ограды когда-то стоявшего тут острога. Взобравшись на холм, путники оценили размеры древнего городка. Он был огромен, душ триста вместить мог и, в отличие от русских острогов, прямых углов не имел, повторял рельеф холма. Кое-где уцелели остовы небольших срубов и одного побольше, должно быть тут располагалась гридница, а может, и княжьи палаты, да еще кое-где торчали чудом уцелевшие надолбы. И все. Тайга год за годом стирала с лица земли брошенный городок, прорастала сквозь него юными деревцами, заволакивала мхом и можжевельником, заваливала гнилыми деревинами, засыпала рыжей хвоей. Эмдер был мертв уже лет сто, а то и больше.

Стрельцы заняли круговую оборону, готовые встретить врага с любой стороны. С холма лес хорошо просматривался в трех направлениях, на четвертом, западном, стоял толмач.

Сотник приблизился к Рожину, сказал тихо:

— Видно, вогулы ворам лодку продырявили.

— Должно быть, так, — согласился толмач. — Агираш знал, что за ними идут. Когда воры на берег сошли, вогулы им шлюпку пробили, чтоб они по реке не удрали, и засаду устроил. Я б так и сделал. И засаду бы делал прямо тут, но следов битвы здесь нет, стало быть, Яшка вдоль реки пошел, справа острог обходил. Почуял, волчара, что позиция для него тут губительна. Надо и нам вернуться.

— Меж двух огней не попадем?

— И такое может случиться. Капище найдем, там сразу все ясно станет.

Мурзинцев дал команду отступить к реке, и вскоре Рожин отыскал незаметную тропу, ужом вьющуюся в траве вдоль левого берега. Пресвитер тем временем в шлюпках рылся; нашел топор, засунул его за пояс.

— Тропа старая и натоптанная, — поделился толмач наблюдением с сотником. — По ней и скотину водили. А раз так, то дорожка на кумирню ведет.

— Идем, — одобрил Мурзинцев.

Тропинка бежала вдоль реки версту, затем свернула на юг. Эмдер остался где-то слева, скрытый тайгой, а впереди, сквозь деревья, показалась поляна. Путники вышли на опушку и замерли. Было тихо, только ветер шептал что-то кронам деревьев да где-то далеко тарахтел без умолку дятел. У противоположного края стояли болваны, штук десять. Перед ними чернильной кляксой распласталось кострище. Там же торчал жертвенный столб-анквыл. Справа тянулся ряд берез. Старые, могучие, с бахромой отслоившей бересты на стволах и разлапистыми ветвями, они походили на явившихся во плоти духов — будто лесные богатыри ступили на поляну из леса и, насупившиеся, замерли в ожидании боя. Нижние ветви украшали разноцветные ленты, но еще больше лент было сорвано, и теперь они пестрым ковром укрывали землю вокруг берез. А в центре поляны в землю была воткнута пика, с насаженной на древко лысой окровавленной головой. Выпученные глаза и провал рта в густой бороде, застывшего то ли в удивлении, то ли в испуге, вызывали у тобольчан приступ животного страха.

— Матерь Божья!.. — пораженно выдохнул Васька Лис, глядя на отрубленную голову, Недоля перекрестился.

Рожин обошел поляну по кругу, удостовериться, что они тут одни, у берез задержался, что-то рассматривая, потом вернулся к пике с головой, где собрались все путники.

— Письмо это нам, — сказал толмач, товарищи перевели на него взгляды, ожидая разъяснений. — Воры на кумирню ступили и тем осквернили ее. Да еще и этот, — Рожин кивнул на отрубленную голову, — ленты с берез начал драть, на мелочь покусился. Ему башку и оттяпали. Одним ударом. Кровь под березой. Остальные вогулы залп с той стороны дали, там следы засады остались, а опричь я два пыжа нашел. Так что уцелевшим ворам тикать пришлось. Но крови больше нигде нет: видать, не попали.

— Видишь, Вася, до чего жадность доводит? — невозмутимо спросил Недоля товарища, тот недовольно поморщился.

— Стало быть, воров трое осталось, — заключил сотник. — Вогулы так за нас всех лиходеев перебьют.

— А потом за нас примутся, — вставил Васька Лис. — Ежели б мы воров обогнали, с нас бы некрести и начали.

— Хоть заблудшая душа, да православная, — пробасил пресвитер и отрубленную голову перекрестил, потом подошел ближе, глаза несчастному закрыл. — Схоронить надо, негоже так оставлять…

— Он бы нас хоронить не стал, — мрачно заметил Рожин.

Пресвитер оглянулся на толмача, сказал:

— Камень ты, Алексей, в сердце носишь. Так милость Божью не обретешь.

— А я, владыка, милость Божью не ищу, мне б справедливости хватило.

— Какую ж такую справедливость ты ищешь?

— Простую, человечью. Ты вот готов душегубам грехи отпустить, а вогулов рвешься в преисподнюю своими руками затолкать, — ровно ответил Рожин, и все разом притихли.

— Потому как им, некрестям, там самое место! — рявкнул пресвитер. — Пусть сначала Святое крещение примут, тогда и за них буду грехи замаливать!

— У вогулов воров не бывает, они к ближнему добросердечны всегда и за оружие берутся, только если на них войной идут. А на руках Яшки и иже с ним сколько невинной православной крови?!

— Доброхотство иноверцев — то лукавство, обман и хитрость! — уже орал пресвитер. — Видел я, как они в Софийском соборе стояли, руками уши закрыв, аки аспиды глухие, чтобы слово Божье не слыхать! А камлания их сатанинские?! А бесов легионы нам навстречу кто поднимает?! Яшка, черная душа, творит недоброе, да только он тела убивает, а шаманы вогульские на души наши зарятся! И думай теперь, что страшнее!..

— Будет вам, — спокойно, но твердо прервал спор Мурзинцев. — Стемнеет скоро, возвращаться надо.

Пресвитер сверкнул на сотника глазами, выдернул из-за спины топор, на отрубленную голову указал.

— Схоронить! — рявкнул он и порывисто направился к дальнему краю поляны рубить болванов.

— Васька, Игнат, Прохор, закопайте! — распорядился Мурзинцев и тихо выругался, стрельцы принялись исполнять поручение.

— Почто нарываешься? — устало спросил Мурзинцев Рожина.

Толмач качнул головой, мол, сил терпеть не осталось.

Звонко тюкнул топор пресвитера, Мурзинцев и Рожин одновременно оглянулись. Отец Никон, в кирасе поверх рясы, стоял, широко расставив ноги, и неистово махал топором. Вогульские идолы молча терпели казнь.

— На кой ляд он с нами увязался? — бурчал Васька Лис, ковыряясь саблей в земле. — То болванов жги, то башку вора хорони. Сабля затупится, острить надо будет…