Евгений Немец - Медный гусь

Демьян Перегода стоял перед мертвым стрельцом Брюквой, и чувствовал опустошение. Яшка Висельник ушел, вогулы добили Брюкву, забрали оружие, потопили струг, но ему оставили жизнь.

Гнаться за вогулами Мурзинцев не стал, на шлюпках их было не нагнать. Высадились на берег, поспешили к застывшему столбом Демьяну.

— Господи ты Боже мой! — выдохнул Игнат Недоля, увидав мертвого Ерофея Брюкву, перекрестился.

— Ты глянь, Ерофей-бедолага, видно, самому сатане в глаза заглянул, — пораженно произнес Васька Лис.

— Волосы с головы содрали, ироды, — тихо добавил побледневший Прохор Пономарев.

— Закройте, закройте ему очи! — потребовал Недоля. — Через глаза того, кто сатану увидал, диавол и нас зреть способен!

Перегода, будто очнувшись, шагнул к мертвому стрельцу, аккуратно положил его на спину, провел пальцами по векам.

— Прости, брат, — тихо сказал он. — Недоглядел я…

— Живого освежевали, — все так же тихо сказал Прохор Пономарев, содрогнувшись. — Не люди это, звери.

— Нет, — возразил Рожин. — Крови мало, мертвый он уже был.

Семен Ремезов кивнул, соглашаясь с доводом толмача.

— Демьян, рассказывай, — произнес Мурзинцев, и Перегода коротко поведал товарищам события последних часов.

— Стало быть, двух воров и одного вогула положили, — подвел итог сотник. — А мы Ерофея потеряли.

— И струг, — заметил Рожин.

— И все, что в струге было, — угрюмо добавил Васька Лис, который успел в судно заглянуть.

Запасы провизии хранились на струге, и когда вогулы его расстреливали, второй залп угодил в казенку, так что почти вся снедь пропала. Сухари в двух мешках раскисли в квашню, мешок ржи напитался водой, и зерно срочно требовалось просушить, иначе запреет и сгорит, а сушить было негде, да и некогда. Бочку с вяленой рыбой ядром разметало, так что ошметки рыбы вперемешку со щепками по реке расплылись. Пропали невод, снасти, самовар, бочка с порохом, кузов со свинцом, казан, даже парус и кое-какой такелаж — вогулы вычистили струг дочиста, оставили только флаг. На покосившейся мачте красно-синий стяг Тобольского гарнизона висел понуро и сиротливо, будто стыдился обворованного струга.

Но больше всего Лиса с Недолей возмутило то, что вогулы прихватили и водку.

— Ворье твои вогулы, Рожин! — кричал Лис. — Все ж стащили! Даже дырявым одеялом Игната не побрезговали! Водку! Водку стырили, окаянные! А ты себя в грудь бил, что вогулы чужого не возьмут!

— Не путай воровство с добычей военных трофеев, — невозмутимо ответил толмач. — Ты вон на капище тоже порывался у вогульских богов монету отнять.

— И казан утянули! — не унимался Лис. — Как теперь жрать готовить?!

— Васька, чем орать, лучше делом займись! — прикрикнул на стрельца сотник. — На Яшкин струг наш стяг перевесь. Прохор, Игнат, копайте могилы.

Ерофея похоронили на берегу. Убитых воров закопали поодаль. Из досок разбитого струга смастерили кресты, отец Никон отпел и стрельца и разбойников.

Тело убитого Перегодой вогула не нашли — видно, Агираш его с собой забрал. Стащили на реку струг Яшки Висельника. Лис привязал к мачте стяг и тем зачислил судно на службу Тобольского гарнизона. Сели на весла, отчалили.

Солнце, мутное, как пьяный глаз, в облачной дымке расплавило дыру в форме леща, и казалось, что это сам Нуми-Торум приоткрыл око и теперь пристально и равнодушно смотрит путникам в спину.

В устье Ендыря вошли засветло, но Мурзинцев подопечных не торопил, велел разбивать лагерь. Требовалось раздобыть еду, иначе на пустой желудок и до ближайшего селения не догрести. Рожин нарубил тонких веток тальника и принялся мастерить важан — корзину-ловушку для рыбы, Семен Ремезов взялся ему помогать. Перегода одолжил у Прохора фузею, ушел стрелять дичь, а стрельцы отправились за дровами и лапником для ночлега. В хлопотах по обустройству лагеря было не до разговоров, из мыслей путников не шел погибший товарищ, да и потеря струга настроения не добавляла. Но когда поздним вечером сидели вокруг остывающего костра, дожидаясь готовности пекущегося на углях глухаря, Демьян молчание нарушил:

— Слушай, Рожин, я понять не могу, почему вогулы меня не убили?

— Радуйся тому, — тут же вклинился Недоля.

— Я и радуюсь, токмо понять хочу. Шаман меня «роша куль» назвал, «роша» что значит?

— Русский, — ответил толмач. — Лысину свою благодари. Без волос они тебя за куля приняли.

— Лысина Демьяна спасла? Как это? — заинтересовался Игнат.

— Про то, что одна душа в волосах живет, я помню, — сказал Перегода, сдвинув шапку на лоб и задумчиво почесывая голый затылок. — И то, что вогулы по пять душ в себе носят…

— Чего-чего? — удивился Васька Лис. — Откуда это пять душ взялось? Чьи души вогулы в себе носят?

— Экая ересь! — пробасил пресвитер, но и сам был не прочь услышать, зачем местные многодушие себе измыслили.

— Вогулы так говорят, — подумав, начал Рожин. — Одна душа — олэм, душа-медведь. В тайге медведь — князь, и княжит он испокон веков. Стало быть, душа-медведь — это та душа, что к предкам обращена. Душа многомудрая, могучая, властная. Через эту душу вогулы и остяки с тайгой связаны, со всякой живностью и деревьями-травами. Через нее шаманы с духами леса общаются, менквов приручают, у богини Калтащ-эквы покровительства выпрашивают. Многие иноверцы себя потомками Хозяина-медведя считают. К слову, в Вежакорах капище как раз для Ялп-ус-ойки обустроено, Старику-медведю то бишь. Имда там, шайтан Ялп-ус-ойки — медвежья шкура с целой головой, богато арсынами и всякими побрякушками украшенная. Почитают местные медведя, дары приносят, клятвы ему дают.

— Какие? — спросил Васька Лис.

— Разные. Не воровать, не убивать. И добавляют, чтоб к тому, кто клятву нарушит, пришел Консенг-ойка, Когтистый старик, и клятвопреступника на куски порвал.

— Нашли, кому божиться! Косолапому! — Васька фыркнул.

— И клятв этих держатся крепко, Вася. Потому что Хозяин и в самом деле приходит и мнет нерадивых.

— Байки! — отмахнулся Лис.

— А мне батя сказывал, что медведя нечистая сила опасается, — вставил Недоля. — От него сам черт бежит, а ежели топтыгина через избу провести, на которую порча наведена, то порча сойдет.

Пресвитер перевел на Игната тяжелый взор, укоризненно покачал головой, дескать, и откуда ж ты такой безмозглый взялся?

— А может, избу надо попу с кадилом обойти, чтобы нечисть на нее глаз не положила? — прогнусавил отец Никон, и Недоля потупился, притих.

— Как-то один остяк клятву нарушил, — продолжил Рожин. — Увел оленей у соседа и ушел далеко, чтоб не нашли. Прожил еще долго, женой обзавелся, чадами оброс, потом помер, похоронили его. И стали остяки говорить, что Хозяин клятв не слышит и что божиться ему без толку. А потом нагрянул медведь, могилу клятвопреступника разрыл и останки по округе разметал.