Александр Дюма - Ашборнский пастор

— И это было бы для нас большой радостью!

(Он предложил своей жене привезти меня в Ашборн и предоставить мне гостеприимство в пасторском доме.)

Затем, словно ему пришла в голову новая мысль, он сказал:

— Отлично! Да, приезжайте, у меня есть для вас подарок!

— Для меня?

— Да… О, только не подумайте, что это стихи Байрона: эти стихи — семейное наследство и, как вы понимаете… я ими дорожу.

— Будьте спокойны, я не допущу такой бестактности — просить их у вас!

— Прекрасно! Так мы договорились? — спросил он, и его взгляд и интонация указывали на радость, какую я ему доставлю, если приму его предложение с такой же искренностью, с какой оно было сделано.

Я протянул ему руку.

— Договорились, — подтвердил я, — я ваш гость до отбытия последнего поезда.

— Вы возвращаетесь в Лондон?

— Вероятно.

— И, проехав три четверти дороги до Ливерпуля, вы заедете туда?

— Да что мне делать в этом торговом городе?! Я с большим почтением отношусь к промышленности, но, как и все почтенное, промышленность внушает мне смертельную скуку.

— Вы не правы: Ливерпуль стоит посмотреть.

— То же самое говорил мне вчера лорд Холланд; он даже вручил мне кредитное письмо своему банкиру.

— А кому именно?

— Погодите-ка…

Я извлек письмо из кармана.

— Джеймсу Барлоу и компании.

— Улица Голубой Таверны?

— Именно так.

— Еще один довод для поездки в Ливерпуль!

— Вы полагаете, если я не совершу путешествие ради самого Ливерпуля, так сделаю это ради господ Джеймса Барлоу и компании?

— Для них вы не станете это делать: вы это сделаете ради самого себя.

— Я вас не понимаю.

— Так вот, предположите, например, что в Ашборне я дам вам сюжет для романа в шести, а то и восьми томах!

— Прежде всего вы доставили бы мне удовольствие, дорогой мой соотечественник, поскольку сюжет упомянутого вами романа наверняка представлял бы собой нечто выдающееся.

— И к тому же представьте себе, что эти шесть — восемь томов — не более чем первая часть.

— Так, понимаю… И что, вторая часть находится в Ливерпуле?

— Да.

— У господ Джеймса Барлоу и компании?

— Точно.

— В таком случае я отправлюсь в Ливерпуль.

— Тогда поехали! Я в этом и не сомневался.

Затем, повернувшись к жене, он добавил по-английски:

— Господин Дюма едет с нами в Ашборн.

Похоже, у нее возникло несколько возражений хозяйственного характера.

— Хорошо, хорошо, хорошо! — повторил пастор по-французски. — Моя жена содрогается при мысли, что ей придется угощать чем Бог послал столь известного человека, а я отвечаю ей, что мы вас накормим письмами пастора Бемрода.

— А кто это такой — пастор Бемрод?

— Вы не догадываетесь?

— Нет.

— Это герой вашего будущего романа, характер, замешанный на доброжелательности, гордыне и простодушии, нечто среднее между Стерном и Голдсмитом, между «Векфильдским священником» и «Сентиментальным путешествием».

— Так это шедевр?

— Ей-Богу!..

— Вперед за шедевром! Я его беру.

— Правда, это шедевр в письмах.

— О, какой вопль вырвется у моего издателя!

— Почему?

— Почему? Он в этом ничего не смыслит, но тем не менее вопить будет.

— Но, в конце концов, есть же этому объяснение.

— Дело в том, что у нас существует предубеждение против романов в письмах… Говорят, они скучны.

— А, да, я понимаю: из-за «Клариссы Гарлоу» и «Новой Элоизы»… Вы опрокинете эти предрассудки, опубликовав роман в занимательных письмах: вы ведь сочиняли вещи более трудные!

— Ну уж!..

— К тому же, когда вы прочтете письма, это ничуть не обяжет вас публиковать их.

— Таким образом, я сохраняю за собой мою свободную волю?

— Само собой разумеется… Мне ли судить, что скучно, а что занимательно, мне, сельскому пастору?

— О, в этом отношении я доверюсь скорее вам, нежели некоторым критикам из числа моих друзей или недругов!

— Тогда отправимся в путь, поскольку жена моя словно на горячих углях при мысли, что мы опоздаем на станцию, пропустим этот поезд и она лишится двух часов, нужных ей для того, чтобы приготовить гостю обед.

Я достал мои часы.

— Так когда же отправляется поезд?

— Без четверти час.

— А уже двадцать минут первого.

— И нам предстоит пройти две мили вмести с детьми.

— У меня есть карета и лошади, способные мчаться, как ветер… Собирайте вашу стаю (дети в это время рвали цветы); я велю запрягать, и мы отправляемся.

— Но вы почти не видели Ньюстедское аббатство.

— Что ж, вы расскажете мне о том, чего я не успел осмотреть.

— Согласитесь, пастор Бемрод не выходит у вас из головы.

— О, так оно и есть!

— Что же, велите запрягать… Джордж! Ада!

Дети, затерявшиеся на лужайке, встали, и их головы показались над высокими травами.

Я побежал к карете.

Кучер заканчивал запрягать, когда молодое и прекрасное семейство появилось у мрачных ворот Ньюстедского аббатства.

Мы сели в карету, через четверть часа уже были на станции, а еще через час вышли в Чидле.

Здесь мой соотечественник протянул руку и, указывая мне на колокольню, вокруг которой, примерно в двух милях от нас, сгрудилось множество домов, утопающих в зелени, произнес:

— А вот и Ашборн.

Нет ни малейшей необходимости описывать читателям деревню Ашборн (они с ней знакомы) и пасторский дом (они его посещали).

Деревня, правда, увеличилась на два десятка домов, но пасторский дом сохранил свой былой облик; только фрески пастора Бемрода — эти изысканные алтари Гименею, эти нежные голубки, целующиеся на колчане и скрещенным с ним луком — исчезли под бумажными обоями жемчужно-серого цвета с темно-серыми разводами.

Обеденная зала осталась такой же, кабинет — таким же, и его окна по-прежнему выходят в тот же садик, где распевают конечно не те же самые соловьи, но потомки той птицы, которая во времена доброй г-жи Снарт пела там так мелодично, что г-н Бемрод принял ее за душу последней из умерших дочерей своей хозяйки.

Однако, что вполне понятно, когда я вошел в пасторский дом, о преданиях которого я совершенно ничего не знал, все это не могло меня взволновать.

Но что я отметил, так это атмосферу опрятности и довольства, которой веет уже на пороге дома, где живут молодые хозяева: это чувствовалось и в радости собаки, встретившей отца, мать и детей громким лаем и вилянием хвоста, и в доброжелательной улыбке, игравшей на губах молоденькой служанки — горничной и кухарки одновременно.

Сразу же по возвращении домой вся семья занялась домашним хозяйством: жена пошла на кухню, служанка побежала на птичий двор, дети завладели садом, а муж отправился за письмами, предварительно устроив меня в милой небольшой комнате на втором этаже, окно которой выходило на дорогу.