Александр Дюма - Ашборнский пастор

Мой провожатый ответил за меня:

— Ах, не знаю, по правде, что это произошло с господином пастором в двадцати шагах отсюда: он вдруг побледнел, и можно было подумать, что ему стало плохо.

— Как! Стало плохо?! — вскричала г-жа Смит, появившаяся за спиной супруга. — Смит, иди-ка скорей в аптеку, купи мелиссовой настойки, настойки на померанцевом цвету и сахара, а я пока провожу господина Бемрода в гостиную… Ну, иди же! Иди же!

Я хотел остановить г-жу Смит, но это было невозможно: она подтолкнула мужа одной рукой, а другой взяла меня и повлекла в дом.

В гостиной она усадила меня в кресло и открыла окно в сад, чтобы я мог дышать свежим воздухом.

Делая все это, она беспрестанно говорила, расспрашивала меня, сама отвечала на свои вопросы, задавала новые и тоже сама отвечала на них.

Пастор вернулся через пять минут, держа в руке пузырек с приготовленной микстурой.

Госпоже Смит хватило этих пяти минут, чтобы сообщить мне, что ее мужу уже пятьдесят два года, а ей всего тридцать девять, что у нее есть дочь, которой нет еще и девятнадцати лет, что эта дочь хороша собой, что она поет, играет на клавесине, рисует и благодаря своему счастливому характеру еще в большей мере, чем своей красоте и своим дарованиям, непременно составит счастье будущему супругу.

На этой последней фразе своей жены в гостиную вошел г-н Смит, и я заметил, что он пожал плечами, тем самым давая понять, что подобная похвала всегда подозрительна в устах матери.

И правда, как бы я ни был заранее расположен к моей прекрасной незнакомке, я предпочел бы, чтобы г-жа Смит ничего не говорила о ней и позволила мне самому оценить столь восхваляемое ею совершенство.

Как ни пытался я уверить г-жу Смит, что дурнота у меня прошла, если только это была дурнота, она заставила меня выпить стакан воды, приготовленной ее супругом.

— Ну вот!.. Теперь наш дорогой сосед господин Бемрод полностью пришел в себя, — заявила она. — Ведь теперь вы не чувствуете недомогания, не так ли, господин Бемрод?

Я кивком подтвердил, что чувствую себя превосходно.

— Прекрасно! Пора представить гостю нашу дорогую Дженни, не правда ли, друг мой? — продолжала г-жа Смит.

— Но, моя хорошая, — заметил г-н Смит, — наша дорогая Дженни и сама прекрасно представится… Мне кажется, ты придаешь девочке больше значения, чем она того заслуживает.

— Как это — больше значения, чем она того заслуживает?! Как это — девочка?! — возмутилась г-жа Смит. — Дженни уже взрослая, ей девятнадцать, мой дорогой господин Бемрод, и она уже отказалась от очень хороших партий, можете мне поверить.

— И я вам верю, моя дорогая госпожа Смит, — сказал я, улыбаясь.

— Тише, тише! — попросила она. — Ведь я уже вижу мою дорогую дочку, а она так хорошо воспитана, что краснеет от одного только слова «замужество», произнесенного в ее присутствии!.. Иди же к нам, дитя мое, иди!

И тут в зал вошла мисс Дженни Смит, хотя вернее было бы сказать, что ее ввела мать.

Я ожидал увидеть мою незнакомку в большой соломенной шляпке, украшенной васильками, увидеть ее золотые волосы, ее розовые щечки, ее белое платье и голубой пояс, стягивающий стан, гибкий как тростник.

Ничего подобного: вошедшая девушка была гладко причесана, на щеках ее лежали белила и румяна, на ней было вышитое платье из полосатого шелка, нижняя часть ее стана была словно зажата в тиски, а вся остальная часть ее фигуры терялась в огромных фижмах.

Тем не менее передо мной стояло весьма очаровательное создание, наряженное по последнему слову моды, тут спорить не приходилось, но — увы! — это была уже не та незнакомка, которую я видел из моего окна.

Из всего того, чем я в ней любовался, теми же остались только ее прекрасные глаза: прекрасные голубые глаза — это было единственное, чего искусству никак не удалось испортить.

— Ах, Боже мой! — воскликнул г-н Смит, взглянув на дочь. — Да кто же это так тебя вырядил, моя бедная дорогая Дженни?

— Кто ее так вырядил?! — воскликнула г-жа Смит. — Да я!

— Господи Иисусе! — воскликнул пастор. — По какому же это поводу, дорогая женушка?

— Да по тому поводу, что это модно.

— Да что делать моде с такими бедными деревенскими жителями, как мы с тобой, дорогая моя Августа?! Мода хороша для горожан и вельмож из родовых замков…

— Мой дорогой господин Смит, занимайтесь лучше вашими проповедями — у вас они получаются очень красноречивыми, хотя говорят, что господин Бемрод сочиняет их еще лучше, чем вы, а нам уж позвольте заниматься своими туалетами.

— Что ж, занимайтесь своими туалетами; но, во имя Неба, не уродуйте ваши фигуры и ваши лица! Ах, бедная моя Дженни, — продолжал пастор, — как же тебе должно быть не по себе в подобном корсете, тебе, привыкшей чувствовать себя свободно, как пчелка или птичка! Наверное, ты сама видишь, как ты некрасива под подобной маской, ты, которая не пользовалась никакими притираниями, кроме майской росы!

— Учтите, мой дорогой господин Смит, — не сдавалась жена пастора, раздраженная насмешливыми замечаниями своего супруга, — учтите, что благодаря нашей недавней поездке в Честерфилд Дженни сегодня носит как раз такой же наряд, в каком будет мисс Элизабет Роджерс в тот день, когда она, став супругой господина Стиффа, будет представлена господину графу и госпоже графине Олтон.

— Все это, дорогая моя, ни о чем мне не говорит, — продолжал добряк-пастор, начинавший выказывать признаки нетерпения. — Для чего это вдруг сегодня понадобилось так вырядиться нашей Дженни, которой вряд ли выпадет удача стать супругой господина управляющего Стиффа и которая вряд ли будет иметь честь быть представленной господину графу и госпоже графине Олтон?

Во время этого диалога мисс Дженни Смит стояла весьма смущенная и покрасневшая ярче своих румян; но, видя, что на безоблачном горизонте семейства грозит появиться облачко, она прервала спор:

— Дорогой отец, — сказала она, сплетя пальцы рук, — ради Бога, не настаивайте: разве вы не видите, что огорчаете матушку, а ведь она по доброте своей два часа занималась моей особой!

— Ах, дорогое мое дитя, да, я понимаю, — согласился г-н Смит, слегка пожав плечами. — Подойди, поцелуй меня!

Затем, повернувшись ко мне, он сказал:

— Мой дорогой сосед, уверяю вас, в иные дни бедная девочка бывает красива.

— Отец!.. — пробормотала Дженни.

— Хорошо, хорошо, — примирительно произнес пастор, — не будем больше об этом говорить… Лучше садись… если сможешь.

Дженни отвернулась, чтобы смахнуть пальчиком слезинку, блеснувшую на реснице, и, выбрав самое широкое кресло, не без труда села в нем.

Что касается пастора, безусловно понимавшего, как мне неловко присутствовать при этой маленькой семейной сцене, то он повернулся ко мне и задал несколько вопросов по теологии.