Александр Дюма - Ашборнский пастор

Я сел рядом с Дженни, опершись на локоть, и, глядя на нее сбоку, видел, как она очаровательна; как Вы сами можете убедиться, дорогой мой Петрус, время было выбрано ею весьма удачно для того, чтобы предложить мне рассказывать ей о женщине, которую я люблю.

Я не знал, какому искушению поддаться — то ли заключить ее в объятия, то ли броситься к ее ногам с восклицанием:

— Дженни! Дженни! Женщина, которую я люблю, это ты! Но я не отважился на это, и к тому же, друг мой, скажу

Вам, обстановка была такой милой, я был так счастлив сидеть рядом с Дженни, она выглядела такой прекрасной в моих глазах, что мне не хотелось разрушать испытываемое мною счастье даже ради возможного большего счастья!

— Итак, дорогая Дженни, — начал я, — вы хотите знать о той, которую я люблю?

— Да… отец нам говорил так много хорошего о вас…

Дженни понимала, на какой она путь встала, но, не желая отступать, продолжала, улыбаясь и краснея одновременно:

— Отец нам говорил так много хорошего о вас, что довел мать просто до безумия, как вы сами могли убедиться!

— До безумия, которое вы, Дженни, не разделяли ни одного мгновения, не так ли?

— О, я-то вас просто возненавидела! Разве не из-за вас мне натянули волосы, чтобы гладко их причесать?! Разве не из-за вас мне сдавили талию железным каркасом и заставили шагать на каблуках, которые увеличили мой рост на два дюйма, зато вывернули мне ноги?!.. Мне кажется, хватало причин проклинать кое-кого?

— Да… Ну, а теперь?

— О, теперь другое дело… С той минуты, когда матушка отказалась от своих планов относительно вас, с той минуты, когда я снова могла надеть мои маленькие башмачки, подальше забросить корсет и стряхнуть до последней пылинки пудру с моих волос, — с той минуты я вас не только не ненавижу, но…

Я прервал ее.

— Правда?.. И вы полагаете, я довольствуюсь тем, что вы меня уже не ненавидите?

— Вы не дали мне закончить фразу, я собиралась вам признаться не только в том, что уже не испытываю к вам ненависти, но и в том, что полюбила вас как брата.

— Спасибо! — вымолвил я, беря ее за руку. — Спасибо, Дженни!

— Таким образом, поскольку я люблю вас как брата, я хочу знать что-нибудь о женщине, с которой вы обручены, чтобы любить ее как сестру, — продолжила девушка.

— Дженни, я не говорил вам, что я обручен.

— О Боже мой! — воскликнула она, пытаясь вызволить свою руку из моей. — Обручен или нет, но ведь вы ее любите, ведь она любит вас…

Я удержал руку девушки.

— Я сказал вам, Дженни, что люблю ее, но не говорил, что она меня любит…

— Как! — с удивлением воскликнула девушка, уже не заботясь о своей руке, предоставленной мне. — Вы любите женщину, которая не любит вас?

— Разве, Дженни, не бывает так, — спросил я, глядя на нее с нежностью, — когда любишь того, кто не любит тебя?

— Не знаю, — ответила она.

Затем, сочувственно глядя на меня, она добавила:

— О Боже мой, неужели вы имели несчастье полюбить без взаимности?

— Да, я имею несчастье любить ту, которая не знает, что я ее люблю.

— И вы так и не решились признаться ей в своей любви?

— Да я ведь и говорил-то с ней всего один раз в жизни!

— Но как же вы могли влюбиться в женщину, которую видели всего один раз?

— Я не говорил вам, Дженни, что видел ее всего один раз; я вам сказал только то, что говорил с ней всего один раз.

— О, в таком случае это целый роман! — весело воскликнула девушка.

— Да, дорогая Дженни, целый роман — пастораль в духе Лонга…

— И вы мне расскажете об этом, надеюсь.

— Если позволите, Дженни…

— Если позволю?! Неужели я не позволяю?! Я сделаю лучше — я попрошу вас об этом!

Не могу Вам передать, дорогой друг, с каким очаровательным и вместе с тем невинным и простодушным кокетством произнесла Дженни эти слова.

Если бы я и не любил ее, то уж, конечно, здесь, под ивой, сидя рядом с ней, в сочетании с этим ручьем, журчавшим у наших ног, с этими птицами, распевавшими у нас над головами, с проникающим из тени ароматом ландышей, с этим горьковатым запахом нагретого солнцем сена, с ее рукой, покоящейся в моих руках, с ее глазами, устремленными в мои глаза, с ее мягкой улыбкой, с которой она пыталась читать в моем сердце, с ее любопытством, срывающим каждое слово с моих губ, — если бы я и не любил ее, то уж, конечно, в этот час, в эти минуты должен был бы безумно в нее влюбиться.

— О да, да, Дженни! — воскликнул я, поспешно поднося ее руку к моим губам. — О да, я скажу вам, кого я люблю, и вы, надеюсь, не доведете меня до отчаяния, заявив, что меня полюбить невозможно?

Девушка взглянула на меня с нескрываемым удивлением.

— Послушайте, — продолжал я, — я полюбил впервые в жизни; еще всего неделю тому назад я знал свою любовь только по имени, а вернее, не знал даже ее имени.

— Неделю тому назад?

— Да.

Девушка засмеялась:

— И вдруг вы открыли это чудо Творения, пленившее ваше сердце? И вот так вы влюбились?

— Совершенно верно, Дженни; все произошло так, как вы говорите… Не доводилось ли вам слышать о том, что в каком-нибудь пустом уголке неба при помощи телескопа открывают вдруг дотоле неведомую звезду и что она тем не менее оказывается самой прекрасной и блистательной из звезд?

— И вам для этого понадобился телескоп?

— Да, Дженни, и поэтому-то я знаю, а она меня не знает, поэтому-то я ее вижу, а она меня не видит… Два дня небо было затянуто облаками, два дня ее невозможно было увидеть; и в эти два дня я просто не жил: земля казалась мне обезлюдевшей, небо — пустынным; другие звезды не существовали, а вернее, я на них не глядел… Наконец, я увидел ее вновь, но словно затуманенной, словно затянутой вуалью… Тогда я решил, что ошибся; я стал сомневаться в своем телескопе, я стал сомневаться в собственных глазах, я усомнился в ней самой… К счастью, по-настоящему я ошибся именно на этот раз! Неожиданно она избавилась от обволакивавших ее облаков, и я обрел ее вновь, чистую, целомудренную, сияющую; таким образом, Дженни, вы меня видите после всех моих сомнений и страхов более ободренным и более влюбленным в нее, чем когда-либо прежде!

— Послушайте, господин Бемрод, — заявила Дженни более серьезно, но не более сурово, — я не очень-то хорошо понимаю образный язык, а главное, ум у меня не настолько утонченный и развитой, чтобы отвечать вам в том же стиле. Так что, пожалуйста, опустите вашу звезду с седьмого неба, куда вы ее поместили и где ее можно увидеть только при посредстве чудесного телескопа, который помог вам ее открыть; немного приблизьте вашу звезду, поместите ее в поле моего зрения, и только тогда я смогу вам сказать, что я думаю об этом и, следовательно, что должны думать об этом вы.

Слушая девушку, дорогой мой Петрус, я понял, что для меня наступил тот высший миг существования, когда человеку дается выбор между радостью и печалью, между жизнью и небытием; я понял, что Бог предлагает мне сразу два блага — жизнь и радость — и теперь остается только протянуть руку и взять их.