Тим Уиллокс - Двенадцать детей Парижа

Решение будет зависеть от того, что нужно Карле.

Лично он предпочел бы убраться из Парижа.

– Городские ворота заперты, – сказал Тангейзер. – Ты знаешь путь наружу? Туннель контрабандистов или что-то в этом роде?

– Контрабандисты не роют туннели, а дают взятки, – возразил великан. – Но в полночь ворота Сен-Дени открываются, чтобы впустить скот на скотобойни и зерно на мельницы. Охраняет ворота не Шатле, а губернаторская гвардия и сборщики налогов. Если ты платишь, сборщики берут.

– Я собирал налоги весь день.

– Да, на убийцах в церкви я не нашел ни су.

– Марсель мог расставить своих сержантов, но дать им приказ не арестовывать меня, а предупредить о моем приближении. Заметить нас будет нетрудно, но к тому времени я уже воткну меч в кишки Ле Телье. Мне только непонятно, как поведет себя милиция.

– Разве они не его псы?

– Они прибегают на его свист, но Гарнье сам себе на уме. Возможно, он захочет укусить меня.

– Почему?

– Сегодня утром я убил девятнадцать ополченцев. А днем, когда он меня в этом заподозрил, я сделался его советником и товарищем по оружию.

Гриманд рассмеялся, но боль от ожогов заставила его выругаться.

Матиас достал оселок и опустил его в чашу с вином.

– Марсель знает, что я убил этих людей. Если он хочет насладиться кровавой местью в одиночестве, как делал до сих пор, то будет держать этот кинжал в рукаве. А при необходимости достанет его из рукава и расскажет обо всем Бернару Гарнье. Капитан способен повести за собой людей, чего не дано Ле Телье. Бернар – мясник, у него своя гордость, и его уважают больше, чем всех сержантов Шатле. Марсель питается помоями власти. Гарнье же – истинно верующий.

Иоаннит принялся точить оружие.

При свете костров население Кокейна занялось ранеными и убитыми. Слышались стенания и плач. Маленькие и жалкие жизни оплакивались так же, как жизни мемфисских царей, а возможно, и сильнее, поскольку ни один монарх не удостаивается истинной любви. Такие мгновения окрашивали зарю человечества – они же окрасят и его закат.

Тангейзер сожалел о том, что сорвался на Гриманде. Сожалел, что подверг опасности Грегуара. Сожалел, что оставил Паскаль и остальных на острове, поскольку за ними придется возвращаться. Он сожалел обо всех своих поступках, которые навлекли беду на Карлу.

И тем не менее при всем этом он жив, чувствует себя живым и не променяет стул, на котором сидит, ни на какую награду, которую могут ему предложить рай и ад.

– Когда мы выступим против этого дерьма? – спросил Гриманд.

– Когда я решу, что «пилигримы» уже насладились успехом и оставили Марселя одного, со своими людьми. Конечно, он использовал свою частную армию, но позволить им разбить лагерь у его порога – это уже политика.

– Я устал от всех этих рассуждений. Карты уже в игре, и все остальное – суета.

– Карты?

– Их вытащила Карла. Она вытащила тебя. Anima Mundi видела, что ты идешь.

Таро. Матиас знал, что его любимая всегда с подозрением относилась к картам, но именно по этой причине совсем не удивился, что у нее мог быть дар, позволяющий раскрывать их тайны. Он не стал спрашивать, какая карта олицетворяла его.

– Я хочу убивать, – сказал Инфант. – А потом умереть жестокой смертью.

Госпитальер не видел причин его отговаривать.

– Должно быть, это странно, – пробормотал вдруг Гриманд, – но я чувствую радость.

Издалека послышались приглушенные крики. В городе оставалось еще много гугенотов, которых нужно было выкурить из убежищ. Работы еще на несколько дней. Или недель.

– Ты можешь спрятаться, – предложил король воров. – Тут есть места, о которых сержанты даже не слышали.

– Я не привык прятаться.

– Мне нужен еще один твой камень бессмертия. Одного мало.

Его ухмылка, несмотря на демонический вид, который придавали лицу белые глазницы, была хитрой.

– Ты желаешь жестокой смерти. Спокойной ты не заслужил, – возразил Матиас.

– Когда Карла отправила меня за тобой, она боялась, что ты сразу же убьешь меня, и теперь я понимаю ее опасения гораздо лучше, чем тогда. Она сообщила мне волшебное слово, которое меня защитит, что-то вроде заклинания.

Тангейзер вложил меч в ножны и осушил чашу с вином.

– Говори, пока я тебя не заставил, – велел он.

Гриманд рассмеялся, но затем поморщился – натянулись зашитые раны на голове.

– Как там оно? – начал вспоминать гигант. – Крошечная птичка. Андре! Еще вина! Воробышек… Нет… Терновый венец?

Рыцарь увидел, как за огромной фигурой короля Кокейна во двор с восточной стороны осторожно пробирается невысокая, хрупкая девочка. Влажные волнистые локоны доходили ей почти до локтей. На боку у нее висела тяжелая сумка, а в руках был маленький сверток. Иоаннит отобрал у Андре кувшин вина, прежде чем он попал к Гриманду.

– Ага. Я вспомнил! – обрадовался великан. – «Новый соловей ждет твоих шипов».

– Ампаро. – Тангейзер, не задумываясь, произнес хорошо знакомое имя.

– Ого, и правда магия! Теперь ты меня не убьешь, да?

Матиаса пробирала дрожь. В горле стоял ком. Ампаро мертва. Она умерла одна, погруженная в пучину страха. Тогда вместо того, чтобы сражаться, он сложил оружие, надеясь защитить ее. И ошибся.

– Новый соловей? – переспросил он.

– Еще камень бессмертия, я сказал. Такая сильная магия стоит по крайней мере одного.

– Гриманд? – окликнула слепого гиганта растрепанная девочка.

Тангейзер посмотрел на нее. Она снова позвала Инфанта, на этот раз громче:

– Гриманд!

Она, казалось, была переполнена радостью и боялась поверить, что это действительно он.

– Ля Росса! – отозвался король воров.

Он обрадовался ничуть не меньше. Улыбка его была ужасной, хотя он этого и не осознавал. Лицо с пустыми белыми глазницами напоминало гигантскую маску безумного клоуна. Рыцарь встал, пытаясь остановить его, но Гриманд вскочил, обернулся и протянул девочке свои громадные руки.

Улыбка Ля Россы лучилась радостью. Она посмотрела на великана и заплакала.

Но не от страха. Бледное, худенькое лицо сморщилось от жалости.

– Где твои глаза? – всхлипывала Ля Росса. – Где твои глаза?!

Из маленького свертка в ее руках тоже послышался плач.

Паскаль спала, и ей снился Тангейзер. Она думала о нем, когда лежала на подушке, надеясь, что он ей приснится, и он приснился. Одни картины – даже во сне девочка пыталась продлить их – были эротическими. Другие – кровавыми, когда они с мальтийским рыцарем сражались вместе, и это ей тоже очень нравилось. А иногда она видела своего кумира раненым и одиноким, осаждаемым чудовищами, превосходившими его если не по силе, то по численности.

Проснувшись, Паскаль смогла вспомнить только последний сон. Потом она вспомнила, что его жена мертва. «Я почти взрослая и могу выйти замуж», – тут же подумала девушка.