Глеб Берг - На гуме

И там, и там были свои плюсы и минусы. Сачок напоминал огромное сетевое рекламное агентство – солидное и отлаженное, но в то же время медленное и неповоротливое. Зармануш же – как небольшая креативная студия или предприимчивый фри-лансер – была куда более мобильной, но зачастую непредсказуемой и ненадежной. Сплетню на Сачке можно было остановить в любой момент, удалив пост; Зармануш переставала мусолить новость только когда та ей надоедала. Сачок был порожденной человеком машиной, электронным ресурсом, существовавшим лишь в виртуальном мире, холодным и бездушным, в то время как Зармануш привносила в стены университета поистине домашний уют отдаленной высокогорной селухи на полпути к пику Машука или Арарата. И самое главное – в отличие от Сачка, Зармануш невозможно было игнорировать: поймав свою жертву за пуговицу где-нибудь в коридоре, она сполна выкладывала все, что имела сказать. В целом же, между двумя медиа не было никакого антагонизма, они мирно сосуществовали и дополняли друг друга.

Классифицируя университетские слухи, следует выделить две основные категории: пиар и черный пиар. Однако в отличие от жизни, где «черный пиар – тоже пиар», в реалиях университета все было наоборот – жажда славы и публичности зачастую приносила только позор и насмешки, не подслащенные никакими дивидендами.

Открыв для себя Сачок, я пару месяцев увлеченно следил за конференцией, посвященной неким Яне и Азамату, нареченным самой скандальной и яркой парой юридического факультета. О ней писали, что нет барышни красивей и модней, о нем – что он атлет со сталью в голосе и огнем в глазах, и оба они, разумеется, сказочно богаты. Я представлял себе ослепительную голливудскую пару с развевающимися на ветру шелковистыми локонами, жемчужно-белыми зубами, сладострастно прикусившими пухлые губы; одеты они должны были быть в небрежно распахнутые сорочки, обнажавшие загорелую грудь – накачанную у него и накачанную силиконом у нее; ну, и, конечно, толпе папарацци, со вспышками и на мотороллерах, вменялось преследовать этих двоих везде, куда бы они не ступили. Я даже немного комплексовал, что мы не знакомы. Всякий раз приходя в Инфинити, я был готов к встрече с ними в любой момент и даже пьяным старался держаться достойно. Иногда мне казалось, что я чувствую на себе их благосклонные взгляды откуда-то из глубин VIP-зоны – я крутил головой, но вокруг были только пьяные первокурсники в шмотках с огромными логотипами.

Моя мама любила повторять, что жить интересней, веря в какую-нибудь сказку. Наверное, поэтому я лет до тринадцати верил в Деда Мороза, а в день, когда обман раскрылся, ревел как девчонка и чувствовал себя так, будто меня поимели вчетвером. Схожие чувства я испытал, когда в Максе мне, наконец, показали ее – кругленькую семнадцатилетнюю тетеньку в белой рубашке и черной юбке.

– Это та самая Яна?! Это точно она? – совершенно опешив, переспросил я своего приятеля Мишу Рязанцева, учившегося с Яной и Азаматом на одном курсе, и с надеждой добавил, – А… а он?

– Метр шестьдесят.

– Такой? – не веря своим ушам, отмерил я рукой полтора метра от пола.

– Ну, чуть повыше, – приподняв мою руку, спокойно ответил Миша.

– Да хорош! – у меня задрожали губы, – то есть, они это сами про себя что ли пишут?

– Да, я тоже удивился, – пожал Миша плечами и принялся за клаб-сэндвич.

В тот день я как будто прозрел. Как в замедленной съемке я тянул через трубочку газировку и остановившимся взглядом смотрел на людей за соседними столами. Вон, с двумя армянами-бриолинщиками восседает рябой Айк со второго курса соцфака, про которого кто-то постоянно писал на Сачке: «мне очень нравится айк совторого курса соцфака»; вон, за столиком у окна жует свой тост Хусейн в серебристых кроссовках Puma, о котором я как-то раз прочитал: «помоему самый красивый хусейн в дизайнерских серебристых кроссовках пума за 1000$». А вот, прямо передо мной появился усыпанный угрями малыш Гагик, двухсоткилограммовый человек-колобок метр шестьдесят в диаметре, вдохновивший сразу нескольких девиц (мистическим образом делавших ошибки в одних и тех же словах, и писавших, как говорят, с одного и того же IP адреса) на любовные строки в ориентальном стиле – что-то там про «хозяина моего сердца».

– Здарова! Как сам, братан? – Гагик протянул мне полную влажную руку.

– Здарова, – я пожал ее, слегка приподнявшись со стула, – Нормально. Как сам?

– Так, ничо, – сделав неопределенный жест, он скорчил странную гримасу и покатился дальше.

На прошлой неделе этот мешок с салом подрался с одним бедолагой. Бедолага был бит, но на этом злоключения для него не закончились. Желая уничтожить врага окончательно, коварный Гагик, не дожидаясь возможного продолжения, объявил его «дайвером» – т.е. человеком, ныряющим в пилотку, т.е. одним из тех, кто ублажает женщин орально. Это было идеальным средством сделать человека изгоем – по крайней мере, в нацменской среде. По сути, весь черный пиар на 99% отвечал одной лишь этой цели, и обвинение всякий раз было одно и то же: лизал пизду. Механизм был не нов – прежде священная инквизиция также объявляла неугодных еретиками, а сталинский режим выявлял английских шпионов и прочих вредителей.

Так и тут.

Забавно, что все эти первогумовские и кафемаксовские обличители, как, впрочем, и обличаемые, учились и жили за счет родителей, что в известной степени сковывало их карьеры в мире криминала или радикального ваххабизма. Вместо того чтобы заниматься реальными делами, пацанам приходилось довольствоваться крохами – дерзить охранникам в кафе Макс, хамить телкам, при встрече от души лобызаться друг с другом в небритые щеки и изредка драться из-за глупых шуток. Однако став прокаженным-дайвером о бандитизме приходилось забыть. Таким низвергнутым гангстерам приходилось посвящать себя тому, для чего их, собственно, и отправляли в университет – учебе.

10

На засыпанной слипшимся снегом лужайке против Макса собралось около сорока человек в черных кожаных куртках и остроносых туфлях. С большинством из них я или дружил, или приятельствовал, с остальными по меньшей мере при встрече здоровался. Это сборище было явно спровоцировано какими-то волнениями, о чем лишний раз говорило неумолкающее цоканье сорока языков.

Наотмашь приветствуя собравшихся, я протиснулся в самый эпицентр толпы. Посреди круга в солидном кашемировом пальто и с тростью стоял высокий бородатый абрек – мой приятель Якуб с первого курса юрфака, названный так в честь Пророка Якуба (с.а.в.) – младший братишка местного авторитета Изуддина. Из-за войны и постоянных переездов Якубка получил аттестат о школьном образовании на год раньше сверстников и сразу же поступил в МГУ – ему было всего пятнадцать. Перед ним стояли два брата – Лорик и Карапет – и, помогая себе жестикуляцией, что-то возбужденно объясняли.