Владимир Мазур - Граница у трапа

Чиф закрылся в своей каюте и стал ждать условленного с Мэй времени.

С капитаном он встретился в узком коридорчике на нижней палубе у входа в нежилую каюту за минуту до назначенного срока.

— Прошу!

— После вас.

— Боитесь, что всажу нож между лопаток? — нехорошо усмехнулся капитан. — Это не мой стиль.

Чиф грустно улыбнулся в ответ и вошел в нежилую каюту первым.

Он стал спиной к открытому иллюминатору.

Капитан остановился у выхода.

— Зачем вызывали меня через Мэй? Сами не могли?

— Мэй передала мою просьбу?

— Она сказала, что вы хотите видеть меня. В чем дело?

— Хотел посоветоваться насчет бункера, — невинно сказал чиф. — По-моему, в русском порту вместо двухсот тонн надо взять четыреста.

— До Бимбао хватит и двухсот. Если вы намерены отправиться дальше, можете сойти и взять билет. Кстати, кто заплатил бы за лишний бункер?

— Мы. И гораздо больше, чем обычно.

— Вы будете платить, а я расплачиваться?.. Вы подумали о том, что мы можем вообще не бункероваться и не брать груз?

— Как это?

— А так. Хозяин на судне я. Мы пойдем прямо в Бимбао.

— Вы забыли...

— О приказе Донована?

— О Мэй.

Капитан секунду-другую молчал, потом шагнул в сторону, открыл двери.

В дверном проеме показался высокий парень — человек Донована по кличке Ортопед. Он шагнул в каюту, закрыл дверь, и в это мгновение что-то мелькнуло в иллюминаторе, в воздухе просвистело лезвие, которое воткнулось ему в горло.

Сраженный лезвием, Ортопед, не пикнув, сполз спиной по переборке к ногам капитана.

Чиф скользнул вперед и ударил капитана ребром ладони по кадыку. Капитан свалился на подручного.

Чиф метнулся к иллюминатору.

— Скорее!

Кто-то, распластавшийся за бортом на люльке, с которой чистят и красят борта, по-обезьяньи вскарабкался на палубу.

Чиф открыл рундук, вынул припасенный большой мешок с застежкой, расстелил его на палубе.

В каюту вошли без стука. Вошедший рывком задрал рукав капитанской блузы, вынул из кармана коробочку, из которой был извлечен шприц, воткнул иглу в тело.

Те же руки помогли чифу засунуть Ортопеда в мешок, закрыть застежку.

— Ловко у тебя получается, — похвалил чиф.

— Когда-то служил в санитарной роте.

— Пошли. Ночью выбросишь.

Подхватили и выволокли безвольное тело капитана. Закрыли двери на ключ, потащили одурманенного наркотиком капитана по коридору в его каюту.

Едва троица скрылась за углом, как у двери нежилой каюты оказался Хосе. Действуя отмычкой, он открыл двери, вошел, нагнулся над мешком, открыл застежку, посмотрел на убитого, не признал в нем никого из команды, закрыл застежку.

Двери каюты закрыл той же отмычкой.

В каюте капитана чиф свалил тело хозяина на постель, сказал забившейся в угол Мэй:

— Ну, что, Мэй? Ты не убедила его, что нам надо обязательно попасть в Манти. А могла, могла бы. Он часто рассказывал, как хорошо вы понимаете друг друга. Теперь слушай внимательно и запоминай... Если ты хоть словом, хоть взглядом дашь кому-нибудь понять, что мы везем, куда везем и что с капитаном, я не ручаюсь за твою жизнь. Если в русском порту что-то заподозрят, все мы, и ты в том числе, сядем на много лет в тюрьму. У русских закон построже, чем в других странах. Это в Голландии дают максимальный срок двенадцать лет, а у русских... Если же рейс пройдет благополучно, я выполню обещание. Я добрее капитана. Но с условием, что ты станешь моей послушной девочкой. Подойди-ка!

Чиф уселся в кресло, вытянул ноги.

Мэй медленно шла к нему, а он уже был мыслями в Манти. Предстояло много работы — наладить контакты, договориться с регулярными поставщиками, переоборудовать «Сансет», обеспечить транспорт, расставить в нужных местах свой персонал и, главное, обеспечить безопасность груза. А также свою.

Мы с Вовчиком брели со своего поста у филателистического магазина.

— Может, ты его не заметил? — спросил я. — Или позабыл, каков он с виду?

— Не было его, — хмуро ответил Вовчик. — Не пришел.

Я вздохнул. Или малый темнит, или действительно «коллекционер» больше не ходит к магазину.

— Юра, а ты много контрабандистов поймал?

— Сорок бочек, — пошутил я, — и все с ножами. А что?

— Да так, просто...

— Почему спросил?

— Жалко мне их.

— Да? Странно.

— Я недавно «Челкаша» читал...

Я рассмеялся.

— Эх, Вовчик! Старой информацией питаешься. Плохо, что литература больше не занимается нашим городом. Начитаются люди Горького, Бабеля, Паустовского и прут к нам за романтикой. Приезжают и — разочарованы. Контрабандистов нет, пивных мало, Яшки Япончика нет... Думают, тут на каждом углу матросы в клеше и скрипачи на скрипках «вышивают».

— Но контрабандисты же никому ничего плохого не делают. Вон Челкаш...

— Да? А куда, к примеру, уплыли бы ордена Марка Фомича, которые ты продал «коллекционеру»?

Мой аргумент был очень силен. Вовчик скис и больше не расспрашивал меня о таможенных подвигах.

Вечерело.

На небольшом пространстве складской площади, загроможденной кипами подмоченной мешковины, которую сушил морской ветерок, мы с Никитиным валяли дурака — отрабатывали приемы самбо. Дневная жара сменялась легким вечерним бризом, но все равно было душно, поэтому мы сбросили блузы и в который раз хватали, бросали друг друга — благо море в двух шагах, можно ополоснуться.

Мы любили иногда пофорсить в редкие минуты свободного времени без свидетелей — сломать не слишком толстую палку ударом ребра ладони, крутнуть с контейнера заднее сальто, подержать между бочек «угол»...

Никитин в энный раз бросил меня на мешковину, я поднялся, потер ушибленное плечо, поднял с земли обломок доски, означавший «кинжал».

— Давай, Юрка, давай! «Он» ждать не станет...

Обмениваясь приемами, мы всегда упоминали некоего загадочного «его», подразумевая опаснейшего противника, который в скором будущем должен был угрожать нам то пистолетом, то ножом, то готовился вот-вот придушить в укромном месте. «Он» заставлял работать в полную силу, так как был самым коварным, самым жестоким, и мы старались держать против «него» в личном арсенале побольше приемчиков.

Никитин стал сзади, а я, развернувшись, бросился на него.

Опять ничего не получилось. Не успел пырнуть друга в живот (несильно, конечно же), как Никитин провел прием и еще раз швырнул меня на подмоченную мешковину.

— Юрка, — отирая пот со лба, засмеялся Никитин, — ты думаешь, если я к тебе хорошо отношусь, так позволю погибнуть во цвете лет на какой-то пьяной свадебке или в переулке у сахарного завода, где ошиваются перекупщики?

Бросив меня в третий раз, Никитин продолжал «вправлять мозги»:

— Зачем ты всегда фасонишь? Зачем при высадке за леера не держишься? Давай, давай, вставай, не ленись! Я хочу, чтобы в случае чего в тебе была не дыра, а дырочка. Маленькую легче штопать.