Александр Демченко - Поднебесный гром

— Не могу, тезка, не могу. На фирме много работы накопилось. Бывай. Новых стартов тебе и… гладкого аэродрома!

— Как же так? — Волчок, не скрывая досады, поплелся было за Русаковым, но тот остановился в дверях, как будто что забыл, и, продолжая прерванный разговор, с улыбкой сказал:

— Держись Аргунова!

— О чем это вы? — спросил Андрей, когда Волчок вышел.

— Да так, учил молодого да раннего уму-разуму. Ты сам-то как? Все тянешь, как та рабочая лошадь?

— Тяну.

— Эх, Андрей, Андрей, быть бы тебе уже давно на фирме… заслуженным летчиком-испытателем… А ты…

— Каждому свое…

— Самолюбия тебе не хватает, вот что я тебе скажу, — продолжал Русаков. — Довольствуешься малым.

Ему припомнилось, с каким трудом удалось вытащить Аргунова в центр для сдачи экзаменов на первый класс. Он буквально в каждом письме донимал Андрея одним и тем же вопросом: когда приедешь сдавать на первый испытательский класс? Пока, мол, я член квалификационной комиссии, все же какая-то поблажка будет. Дополнительный вопросик подкину попроще.

Аргунов отшучивался: «Успеется, какие наши годы!» Наконец отважился: «Еду».

И вот тут-то произошла небольшая заминка.

Разбирая представление на Аргунова, председатель комиссии, известный летчик-испытатель, насторожился:

— Второй класс вы получили восемь лет назад?

— Так точно, восемь.

— И что же, после этого даже попытки сдавать на первый не делали?

— Нет.

— Ну и ну! — председатель удивленно покачал седой головой. — Впервые вижу летчика, который не стремится повысить свою классность. — И, повернувшись к сидящему рядом Русакову, тихо прошептал: — Наверняка в теории плавает. Уж я его погоняю до седьмого пота!

Он действительно засыпал Аргунова вопросами, один другого каверзней, заковыристей, а тот, стоя у доски, испещренной формулами и графиками, огромный, кряжистый, в полурасстегнутой неизменной кожанке, неторопливо объяснял, доказывал. Он вообще держался с завидным самообладанием, хотя иные испытатели при виде светил аэродинамики, кандидатов и докторов технических наук, буквально терялись и, отвечая, порой входили в такой словесный штопор, что никакими силами выбраться из него уже не могли…

Председатель комиссии с нарастающим интересом слушал ответы Аргунова.

— Ну хорошо! — сказал он наконец. — А что вы знаете о конфигуральном управлении?

Русаков нетерпеливо заерзал на стуле.

В прошлом году на этом дополнительном вопросе погорел один испытатель.

Ах какая досада! Надо было бы проконсультировать Андрея заранее. Дело это принципиально новое и, естественно, еще малоизвестно, не получило среди летного состава широкой огласки.

Аргунов медлил с ответом, и тогда Русаков, как когда-то в школе, подсказал жестом — он украдкой от председателя комиссии повернул ладонь кверху. По едва приметному движению посветлевших глаз Андрея понял: догадался.

— Это управление непосредственно углами атаки, — помедлив, сказал Аргунов.

— Правильно! — Русаков хлопнул по столу ладонью и быстро, не давая председателю опомниться, попросил: — Разрешите, Степан Алексеевич, мне задать вопрос?

— Я считаю, вполне достаточно, — мягко остановил его председатель и, смеясь одними глазами, довольный, тихо произнес: — Н-да, седьмого пота выжать не удалось.

…Они вспомнили сейчас об этом и дружно расхохотались.

— Если б не я, — сказал Русаков, — ходить бы тебе и по сей день со вторым классом, тюха-матюха.

— Это ты про подсказку?

— Какую подсказку? Про твою леность, батенька, про леность. Ну ладно, не обижайся. Дома-то как?

— Зашел бы лучше, чем спрашивать. Сам бы увидел. С женой познакомил бы…

Русаков отвел глаза: вот этого он как раз и не хотел — уж слишком хорошо он знал Светлану и любил ее, как родную сестру.

— Как-нибудь в другой раз. Сам ведь видишь — некогда. — И он показал на поджидавший его на краю аэродромного поля самолет Як-40.

— Я понимаю…

— Андрей Николаевич, Андрей Николаевич! — К ним бежала диспетчер Наташа и размахивала полетным листом. — Вам же вылет!

— Тьфу черт, забыл!.. — И Аргунов, даже не попрощавшись, заспешил к самолету.

Через несколько минут аэродром задрожал от грохота взлетающего истребителя.

Русаков долгим взглядом проводил тающий в синеве неба крохотный самолетик и вздохнул: нехорошо получилось у них с Андреем. Не поговорили толком и даже не попрощались. Улететь? Обидится. И в общем-то будет прав. Зазнался, подумает, все позабыл.

Русаков подошел к трапу самолета, но медлил, будто чего-то ждал. Он знал, что Андрей прилетит скоро, и надо бы все-таки попрощаться. Но самолету уже дали разрешение на вылет. Его ждала фирма, ждала работа.

Русаков оглядел стоянку с истребителями, вокруг которых хлопотали люди, посмотрел на ангары и здания цехов, на распростертую к самому горизонту взлетную полосу, напоминающую огромное полотно, — посмотрел на все то, с чем было связано его прошлое, и вдруг почувствовал щемящую грусть. Он понял, что ему не хочется никуда отсюда улетать, да он и не улетит, пока еще раз не увидит доброе, верное лицо друга. И летчики тоже поняли Русакова. Командир экипажа Як-40 спустился по трапу и как бы ненароком обронил:

— Куда спешить, подождем.

Он отошел в сторонку и присел на траву, чтобы не мешать Русакову побыть наедине с собою, со своими мыслями.

«Андрюха ты, Андрюха, — думал Русаков, — не зазнался я, нет, и ничего не позабыл. Все помню, как будто только вчера было».

…Спецшкола Военно-Воздушных Сил.

Юные подростки в новенькой, с иголочки, авиационной форме слонялись по огромному двору. Зеленые фуражки с лакированными козырьками, скрипящие кожаные ремни со сверкающими медными бляхами, нарядные ботинки. Точь-в-точь как самые настоящие летчики, только до летчиков еще шагать да шагать…

Впереди уйма дел: закончить восьмой, девятый, десятый класс, потом — летное училище, а уж потом на плечи лягут погоны с двумя звездочками. Долог путь, но ничего, главное — сделан первый шаг: поступили в спецшколу ВВС.

Валера Русаков подошел к забору и заглянул через щель на улицу — там ходили люди в гражданской одежде.

Еще вчера и он был штатским: в узеньких, в дудочку, брюках, вытянутых на коленях, в застиранной рубашке, в выгоревшей почти добела кепочке, — маленький, худенький парнишка. Еще вчера он не верил в свое счастье, как, впрочем, не верили в него и однокашники. «Тоже летун! — посмеивались они (в классе он был меньше всех и уж очень неказист с виду). — Да тебя из-за одного роста отметут!»

Этого-то и боялся пуще всего Валера, а когда на медицинской комиссии у него стали измерять рост, он привстал на цыпочки.

Угрюмый человек в белом халате неодобрительно проворчал: