Богдан Сушинский - Странники войны

— Глупости. Со мной труднее, чем со многими другими офицерами, — остудил ее Андрей, не отрывая взгляда от дороги. Но ощущать ее прикосновение было приятно. — Попробуй сориентироваться, где мы находимся. И не мешай.

— Не знаю, — ответила она по-польски. — Где-то посреди «Великой Польши от моря до моря».

— Ефрейтор, что наблюдаешь? — снова высунулся он из кабины.

— Слева от дороги, возле леса вырисовывается что-то вроде хуторка.

— Божественно.

— Только боюсь, что все кровати и сеновалы заняты немчурой.

— Мы люди необидчивые.

— Стоп, впереди колонна!

— Вот это хуже.

— Что же будет, если они нас остановят? — заволновалась девушка, хватаясь за ручку дверцы.

Громов промолчал, до предела выжал педаль газа и еще пристальнее всмотрелся в рассеивающийся предутренний туман, разрываемый на повороте дороги десятками фар. Поста не видно. Останавливать машину старший колонны не станет. С какой стати? Однако лучше было бы свернуть к хутору чуть раньше, чем приблизятся немцы. Вдруг офицеры уже знают, что партизаны перебили фуражиров и угнали машину.

Свернуть-то он сумел, но при этом едва не зацепил бортом передок ведущей машины. И слышал, как, открыв дверцу, старший колонны что-то заорал ему вслед. Однако Беркут уже облегченно почувствовал под колесами укатанную колею хуторской дороги и, тоже приоткрыв дверцу своей кабины, поправил лежащий на коленях автомат.

Первые три постройки оказались пустующими, полуразрушенными домами. Потом возникли два амбара и какая-то полуземлянка, которую венчала разбитая голубятня. И лишь за густой рощицей открылся большой бревенчатый забор, охватывавший дом и надворные постройки и делавший всю усадьбу похожей на древнеславянскую крепость.

— Анна, попробуй договориться с хозяином. Ты, ефрейтор, спрячься пока, до поры до времени в кузове. Я сейчас.

Пока девушка вызывала хозяина, Беркут оббежал усадьбу и наткнулся на едва заметную калитку, даже не калитку, а низенький, проделанный в заборе лаз, выводящий к поросшему кустарником оврагу, за которым начинался лес. Прильнув к щели в заборе, он видел, как открылось окно и через него один за другим выскочили трое мужчин в гражданском, но с винтовками в руках, и бросились к лазу.

Лейтенант едва успел заскочить за угол забора и затаиться там в кустах, чтобы не напороться на них. Однако уже оттуда он хорошо видел, как убегавшие скрылись в глубоком извилистом овраге. Выждав несколько минут, Андрей подкрался к нему и, убедившись, что засады там нет — партизаны то ли скрылись в зарослях, то ли нырнули в подземелье, — проник во двор и осторожно приблизился к дому.

— Негде у меня остановиться! — услышал он грубый голос хозяина, стоявшего у все еще закрытых ворот. — Передай, что здесь уже отдыхают немецкие офицеры. Большие чины.

Что ответила хозяину полька, Андрей не слышал. Осторожно пройдя под стеной, он толкнул незапертую дверь. Весь большой, на четыре комнаты, дом был пуст. Но одна из комнат, в которую он прошел через кухню, еще хранила в себе запах табака, портянок и давно нестиранного белья.

Штурмбаннфюрера СС Вольфрама Сиверса Гитлер выслушал, пребывая в полной растерянности. Он не только не понимал, о чем говорит директор института, но и почему он вообще что-либо осмеливается говорить. Только что он, фюрер, подобно Верховному жрецу храма СС подвел своих слушателей к важнейшей заветной мысли — он должен явить миру Новое Евангелие! Идея эта неоспорима уже в самой сути своей, а потому не подлежала никаким, даже его собственным сомнениям. Так кто тут осмелился усомниться в ее «небесной» целесообразности, да к тому же столь примитивным, наглым образом?!

Когда директор «Аненэрбе» наконец умолк — фюрер, обладавший способностью и потребностью говорить часами, мучительно переживал любое, пусть самое ненавязчивое словесное невоздержание, исходившее от кого бы то ни было, — он судорожно ухватился руками за кожаную спинку «трона» и, почти налегая на нее грудью, какое-то время опустошенно всматривался в пространство перед собой.

«Новое Евангелие» — последнее, что он мог вспомнить из своей пространной речи. Все остальные идеи и мысли развеялись вместе с дымом словес. Такое с Гитлером случалось уже не раз. Поток слов зарождался как бы сам по себе, подчиняясь какому-то внутреннему космическому наитию. Словно бы не сам он — кто-то Высший вещал его устами высшие истины, которым, как и истинам библейским, следовало верить, не подвергая их сомнению. Как никто не подвергает сомнениям весьма сомнительные изыскания в области «локализации духа» [51] Одна из ведущих тем института «Общества исследований по наследству предков» («Аненэрбе») называлась: «Изыскания в области локализации духа, деяний и наследства индо-германской расы». святотатствующих чернокнижников из «Аненэрбе».

Но вот вдохновение иссякло, слова утратили свою магию, наступала мучительная фаза полнейшей интеллектуальной прострации, которую с каждой новой проповедью фюрер переживал все мучительнее, словно наркоман, внезапно вырванный из мира божественных иллюзий и ввергнутый в ненавистный ему мир презренных реалий.

— Шауб, — подозвал адъютанта.

— Слушаю, мой фюрер, — приблизился к нему обер-группен-фюрер.

— Почему они все еще стоят?

— Они все еще стоят, мой фюрер, — остался адъютант верен своей полуидиотской привычке повторять последние слова, сказанные вождем.

— Почему? — чуть громче и раздраженнее поинтересовался Гитлер.

— Слушают, мой фюрер.

— Кого? — присутствие высших чинов совершенно не смущало Гитлера. Он общался со своим личным адъютантом так, словно все они уже были выдворены из зала.

— Большинство, очевидно, вас, мой фюрер.

В зависимости от настроения фюрер мог бы воспринять его ответ то ли как шутку, то ли как откровенное издевательство. К счастью Шауба, он не готов был сейчас к столь утонченному восприятию.

На самом деле в словах адъютанта не было ни того ни другого. Просто Шауб не мог простить генералитету его заговора против Гитлера, а потому использовал любую возможность, чтобы напомнить покровителю о всеобщем черном предательстве, царящем при его дворе.

— Но далеко не все, — запоздало добавил он.

— Прикажите им сесть.

— Не сделают этого, пока не сядете вы, мой фюрер, — объяснил Шауб, продолжая стоять рядом с Гитлером в полупоклоне — по-лакейски кланяясь и попросту наклоняясь над ним.

— Помогите мне.

Скорцени видел, как Шауб почти силой разжал судорожно впивающиеся в черноту спинки пальцы фюрера и, поддерживая его за локоть, помог обойти трон и усесться.

Розенберг и Скорцени непроизвольно переглянулись. Штурм-баннфюрер почувствовал, что в душе рейхсминистр ликует. Он был прав: Скорцени уже нечего рассчитывать на величие своего былого кумира. Нынче оно ничтожно.