Эрнест Марцелл - Октавиус

Я закурил свою трубку и молча пускал дым.

– Да, да, – сказал отец. – Я говорю о твоем деле с этим железом, что ты погрузил на корабль. Это очень грязное и нечестное дело – ты нарушаешь чужой патент; ты связался с мошенником Син Бен У, которого за такие дела на родине ждет топор палача; ты действуешь вне закона. Легкие деньги никогда не достаются честным путем. А дурной путь может быть очень длинным и широким, но приведет в итоге только к погибели! Теперь, когда у нас есть корабль, связи и деньги, мы сможем достигнуть всего, чего хотим, как порядочные, честные подданные Британии. Да, это займет много времени, но это будет честный путь. У тебя прекрасный корабль, красивая жена – и ты в первый же день после свадьбы опустишься на уровень грязных контрабандистов и торговцев живым товаром?

– Это предприятие сулит нам сотню тысяч, – сказал я. – Глупо отказываться от риска, если игра стоит свеч. Когда еще нам подвернется такая возможность за один раз схватить столько денег, сколько мы сможем получить разве что за несколько лет…

– Вокруг столько разных товаров, на которых постепенно можно сделать немалые, но чистые деньги, – ответил отец с какой-то горечью в голосе. – Помни – только честность есть нерушимый фундамент для любого настоящего дела.

Я вытащил изо рта чубук и, посмотрев на играющие на поверхности воды блики, сказал:

– Не тебя ли, папа, завела твоя честность в то гнусное болото? Когда мы тонули в нем, то сколько людей, считавших тебя порядочным человеком и искренне пожимавших твою честную руку, пришли тебе на помощь в трудную минуту? Может быть, тот самый Рональд Блейк, который сначала одобрил нашу помолвку, а когда мы разорились, с презрением готов был отвергнуть нас? Он сделал все, только бы не знаться с нищими. Они все показывали на нас пальцами, и сейчас, с этим нерушимым фундаментом, мы бы латали старые вещи при убогом свете сальной свечки в холодной дыре с клопами и плесенью!

– Если тебя изваляли в грязи, – вздохнул отец, – то не стоит запускать ее в душу – потом не отмоешься ни за какие деньги.

– Принял ли твой старый друг, мой будущий тесть Рональд Блейк, твое предложение о совместном сотрудничестве его лесопилки и торговой компании «О’Нилл и сыновья»? – спросил я его в свою очередь.

– Нет, – ответил отец, и некая тень досады быстро промелькнула на его лице. – На мое предложение он сказал: «…Каждый должен заниматься тем делом, которому сам дал исток»…

– Так вот, лучше извалять в грязи тех, кто пытался сделать это с тобой, – ответил я, – чем позволить это сделать им как до того, так и потом.

– Ты говоришь правильные вещи, – ответил отец, – но дорогу ты выбрал неправильную. Мне всегда не нравились твои поступки, твои мысли, твои желания. Я считал, что со своим отношением ко всему ты не добьешься в жизни ничего путного. Но когда ты появился в той дыре в новом своем обличье, я понял, что ошибся в тебе. Я просто желаю тебе добра и хочу, чтобы ты хоть иногда прислушивался ко мне. Я не хочу, чтобы в один прекрасный день ты закончил с петлей на шее или сгнил в грязной тюрьме.

– Спасибо, папа, – ответил я. – Я всегда знал, что ты любишь меня. Я вовсе не хочу твоего участия в этом деле. Я займусь им сам, а твоей задачей будет продать тот товар, что я привезу – ты ведь в этом деле уже многих превзошел.

– Да, я тоже времени не терял, – ответил отец. – Я составил список того, что будет особо ценно. А пока ты будешь в плавании, я налажу здесь старые связи и подготовлю рынок сбыта для великого будущего компании «О’Нилл и сыновья».

С этими словами он улыбнулся. Не смог сдержать улыбки и я:

– Скоро мы сможем купить флейт, а потом еще один…

Мы поболтали еще некоторое время, а потом отец сказал:

– Завтра, Ричард, у тебя великий день. Помню, как тридцать лет тому назад мы с твоей матерью сочетались браком в Бристольском соборе. Какой это был прекрасный день… Как светило солнце, как кричали чайки над проливом. Да, церемония была весьма скромная, и на ней присутствовало совсем мало народа, однако, как все тогда было торжественно. Тогда я поклялся, что у моего сына или дочери, я еще не знал тогда, кто родится у меня, будет роскошная свадьба. И вот, наконец, и это мое желание исполнилось… Иди спать, Ричард, уже поздно, а завтра ответственный день. Я же посижу еще немного здесь – старикам часто не спится…

– Хорошей ночи, папа, – сказал я и вышел из зала, оставив отца одного. Старик был неисправим – он бы скорее согласился сесть в Тауэр, нежели узнать, что сын его стал нечестным дельцом, и хотя он и сам прекрасно понимал, что другого выхода не было, никак не мог с этим примириться.

Свадебный кортеж растянулся по улицам Ливерпуля чуть ли не на полмили, проходя как яркая нитка через суровую холщовую ткань. Казалось, что весь город сбежался посмотреть на нашу с Элизабет свадьбу – кроме музыкантов, слуг и охраны Блейка процессию сопровождало большое количество разнообразных зевак, праздно болтающейся прислуги, уличных мальчишек и случайных лиц, двигающихся с общим потоком. То тут, то там виднелись бродячие торговцы с лотками наперевес, явно радовавшиеся такому стечению народа; мелькали оборванцы, клянчившие милостыню; туда-сюда сновали уличные мальчишки.

Разнообразный люд выглядывал из окон домов, стоял в дверях лавочек и магазинов, сгрудился в подворотнях и арках двориков – все с интересом переговаривались, глядя и провожая взглядом процессию. Целая вереница бездомных собак бежала по обеим сторонам потока, вероятно, надеясь чем-нибудь поживиться. Самых нахальных из них отгоняли хлыстами и палками.

О безопасности я позаботился больше всего, поэтому убедил сэра Рональда снять часть людей из его «преторианской гвардии», охранявшей поместье и промышленные объекты, для поддержания порядка на церемонии…

Мы с Элизабет сидели в совершенно белой карете, украшенной гирляндами цветов, запряженной парой белоснежных лошадей. Моими друзьями были с умыслом выбраны небезызвестные Дрейк, Батт, Додсон и Рингольд (последний на днях получил-таки прощение от своего папаши, вероятно, так и не догадавшегося, откуда к его сынку пришла такая сумма). Стентон, несмотря на всю свою гнусность характера, честно признал свое полное поражение и даже поздравил меня с победой, вызвавшись быть шафером, в чем ему не было отказано. Я по-прежнему не доверял этому человеку, но это делу не мешало – чем он мог навредить мне теперь? Даже если он вдруг и решился выдать мое пари, то никто не стал бы его слушать, и все это обернулось бы против него самого. Буквально час назад, перед самым началом церемонии, Блейк, оставшись со мной с глазу на глаз, недвусмысленно произнес: