Марина Палей - Дань саламандре

На другой стороне проспекта некоторое время прихожу в себя. Двигаюсь дальше.

Миную Якобштадтский переулок.

Скоро будет двенадцатый тополь.

Скоро будет двенадцатый...

Скоро будет...

Вот – девятый.

Десятый...

Одиннадцатый...

Стоп.

Вместо окна – могила.

Смрад трупного разложения.

Где? Везде. Во вселенной.

Но, может, девочка уже спит?

Конечно, нет.

Почему?

Да потому что моя интуиция на порядок сильней, чем уловки моего же шкодливого умишки. Который, кстати сказать, знает, что не в привычках этой девочки ложиться раньше трех.

Мне подменили планету. Гравитация в сотни раз превышает земную. Ногой – не пошевелить. Переход от двенадцатого до шестнадцатого тополя растягивается на эоны.

Поворот во двор.

На ногах – тонны.

К своему жилищу взбираюсь на четвереньках. Хотя... На данном (лестничном) отрезке времени и пространства – шкодливый разум всё-таки исхитряется чуточку притупить честный, прямолинейный скальпель интуиции. То есть возникает надежда.

Ну не всё же, ёлки-палки, подчиняется законам «житейской мудрости»! Ну не всё же! Каким законам? Ну, таким: та не кума, что под кумом не была; не подмажешь – не поедешь; не поваляешь – не поешь; муж любит жену здоровую, а сестру богатую; сука не захочет, кобель не вскочит; любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда; все бабы – дуры, все мужики – сволочи; все бабы – суки, все кобели – мудаки; выбил себе место в автобусе – забил на тех, кто висит на подножке; всё, что ни делается, – к лучшему. Ну не всё же, не всё подчиняется этим законам!

Да нет: всё. Тотально. Всё подчиняется именно этим законам – только этим законам всё и подчиняется! – если еe башмаков под моей вешалкой нет.

А их там нет.

Что видим в комнате?

Ничего подозрительного.

«Все личные вещи на месте, – как написали бы в протоколе. – Следов ограбления, насилия и самообороны не обнаружено».

В протоколе? У меня же есть знакомство: участковый! Ну да: совлекшийся в наши болота с далеких колхидских вершин. Почти кореш. Ага, тот еще фройнд. Позвони-ка этому фрукту сейчас, в начале второго ночи... Причиненное ему беспокойство он сразу же ринется компенсировать переходом в иную, как бы это сказать, более глубокую фазу отношений. То-то соседи порадуются! То-то они насладятся характерными звуками «насилия и самообороны»! (А возможно, и «победы».) Даже не пожалеют – ради такого-то уж сладостного саундтрека – нарушить свой алкогольный сон. Нам польза есть от бабы бестолковой! Ведь к ней гуляет Гиви-участковый!

Представить златозубого участкового здесь, в моей комнате? Участкового, с его тяжким, как зоопарковые экскременты, смрадом? С какой-то отдельной, слезоточивой вонью его не по-мужски маленьких стоп?

Надо позвонить этой, как ее... Светке! Ну да. (Если верить моему странному манускрипту, она должна быть пока в Питере: пока «зацепилась» – мужем ли, взяткой... Хамсехуйен будет у нее потом, потом...)

И я звоню. Стоя босиком в коммунальном коридоре.

На том конце провода снимают трубку.

Никто не отвечает, но я различаю звуки – то ли любви , то ли убийства. Глухая возня, кряхтенье, сопенье, собачий лай, женский заполошный визг: «Я ж те, мудила, сказала – из зеленой кастрюльки брать, не из синей!!..»

– Света, здравствуйте! Извините, ради бога, что так поздно... У меня только один вопрос. Может, вы знаете, где...

– Она у Скунса...

– У кого-кого? Простите...

– Ну, у Скунса. У этого мудозвона. Ха! У Камержицкого, зуб даю!

– А кто это – Камержицкий?

– Кто-кто! Конь в пальто. Доцент с кафедры марксистско-ленинской философии.

– А она ему, что ли, зачет сдает?

Молчание.

– Может, она сдает ему зачет?

– Зачет?! Ой, нет, я сейчас обоссусь... Ну да: зачет! Ха-ха-ха: зачет! (В сторону.) Боб, слышь?! (Снова мне.) Клёвая ты чувиха! Даже разводить тебя не надо. Отсасываешь на счет «раз». У-у-умная, блин!

– Ну, может, он ее по философии просто немного... подтягивает...

– Угу... подтягивает . (В сторону, доверительно.) Боб! Слышь, Камержицкий – ой, не могу! – эту мочалку «немного подтягивает»... (Снова мне.) Нет, девушка, натягивает он ее, судя по всему, много, грамотно – и очень конкретно. Ха-ха-ха!!! Подтягивает!.. Натягивает, пялит он ее – по самой по полной!

– Послушайте, Таня, то есть Света, мне только надо убедиться, что она именно там. Живая!

– Да там эта блядь, там. Где же ей еще быть-то?

– Светлана! Пожалуйста! Следите за языком!

– Чё пиздишь-то?!

– Полвторого ночи! Метро закрыто! Я с ума сойду!

– А чё с ума-то сходить?

– То есть... как это?..

– Я говорю: отпустит... (Чиркает спичкой. Продолжает сквозь зубы, в нос.) Он ее, кстати... (Затягивается, мощно выпускает дым.) Он ее, кстати, на хату не заманивал. Она сама, блин, сучонка обконченная...

– Да почему вы знаете, что она там?!

– Да потому что у него жена, эта, как ее, узбечка, поехала в отпуск к своим узбекским маман-папан – чтоб кюшат слядкий-преслядкий урук. ( Мужской голос: « Какой, блядь, урюк? Март на дворе!» Света, в сторону: «А у них там уже плюс двадцать четыре! У них ваще свои парники! У, кулачье черножопое! Ненавижу!..»)

Мне уже давно пора попросить телефон этого Камержицкого. Я понимаю, что сейчас, из-за подскока алкалоидных соединений в Светиной крови, момент самый к тому подходящий: душа ее предельно открыта для искренних и чистосердечных признаний.

– И что из того?.. (Продолжаю как бы «узбекскую тему».)

– Так раньше-то они днем трахались, а теперь, что характерно, она может у него и пооставаться... И не надо ночью с голой пиздой к метро трюхать!.. ( Пауза.) Не знаешь, что ли? (Прикуривает снова.)

– Что? Кого?

– Да Скунса. От вас же к нему через день ходят.

– От нас?!! От кого?! Кто ходит?!!

– Ну, от вас: он же... это... соседского вашего пацана в универ готовит... Бабло-то взял, сука, вперед, сам же хвастался... А насчет «готовит»... ой, мама дорогая... он его приготовит, да... ха-ха-ха!... он его приготовит...

– Так это репетитор Валентина?..

– Ну!!! Дошло!.. А не пора ли мне баинькать?..

– Да откуда вы-то всё знаете?

– Откуда я всё знаю? (Смех.) Откуда я всё знаю... (Смех, стремительно переходящий в кашель, всхлипы, истерику.) Откуда я, я, я всё знаю?! (Отчаянный собачий лай. Сквозь него – мужской рык: «Да, откуда ты-то, сссука, всё знаешь?!» Звуки борьбы. Нечленораздельные восклицания, тупые удары, визг, звук рухнувшего тела.)

Короткие гудки.

И вот я уже стучусь к своим дорогим соседям. Сначала делаю это культурно: кулаками. (Разговор они, конечно, слышали. Но, если б хотели его пресечь, выскочили бы, выпрыгнули бы... эх, да разлетелись бы мои клочки по закоулочкам... Значит – слушали «с позитивным настроем», ловили свой кайф.)