АРНОЛЬД КАШТАНОВ - Хакер Астарты

Позднее я прочел Конрада Лоренца и бредил его идеями о внутривидовой агрессии. Агрессия начинается с живой клетки, уже заложена в ней, жизнь – это агрессия, в аквариуме Лоренца рыбы одного вида пожирали друг друга до тех пор, пока не оставалась одна или пара. Потом эта тотальная внутривидовая агрессивность стала ограничиваться территориальным императивом, а там, где животные теряли свои территории, в ритуальных иерархиях, она приняла форму стремления к доминированию. Все стремятся доминировать и используют для этого то действие, которое дано им для агрессии. Петухи клюют, собаки кусают. А что делает человек? Мы в стремлении доминировать не клюем друг друга и не кусаем. Мы говорим, кричим, шепчем, оскорбляем, жалуемся, орем, сетуем, бормочем, проклинаем, молимся. Болтливая старушка на скамейке проявляет больше агрессивности, чем начальник генерального штаба, планирующий кровопролитную операцию. Что делают пьяные, растормозив алкоголем сдерживающие центры? Они горланят!

Крик – самая первая агрессия в жизни. И последняя тоже – предсмертный крик жертвы. Что ж мне стыдиться, что разменивал этот крик на слова, фразы и мысли, как часы разменивают суточный завод пружины на секунды, минуты и часы. Да ведь и книги мои были – оповещение о себе. Если крик – действие, то, став мыслью и словом, он не перестал быть действием. Что такое творчество, как не крик.

То самое нецелесообразное действие по Валлону, родившее мысль, было не движением рук и ног, а движением гортани. Мысль родилась не в процессе труда, но и не в ритуале, а в агрессии. Что ж странного, что, родившись как агрессия, она так ею и осталась, и мышление уже развилось настолько, что способно уничтожить мир.

Молчание съедает меня так же, как бездействие. Мне нужен был слушатель, и мне повезло с Дулей. Со школьных лет, оказавшись рядом с ней, говорил, говорил, говорил… Умничал, хвастал, интересничал, а то и просто выговаривался, а Дуля молча шагала рядом, опустив головку.

Я привык все рассказывать ей. Это стало, как наркотическая зависимость. Я не мог жить, не делясь с ней впечатлениями. Сначала были книги, потом цеховые переживания, потом появились замыслы, тексты, редакции, редакторы, киностудия.

27

Утром задержали охранники в воротах – не было какого-то специального пропуска. Появился в корпусе около восьми. Ночью Дулю перевели в другое отделение в том же корпусе. Она лежала поперек кровати. Видимо, пыталась как-то выбраться из нее и не смогла. Лицо было перекошенным, как бывает при инсульте. Но это было выражение ужаса. Некоторое время она смотрела, не узнавая. Узнала, но не сразу успокоилась.

Когда все-таки успокоилась, в коридорах отделения стучали и шуршали шинами каталки, покрикивали санитарки и медсестры, – первая смена свозила больных на завтрак. Дулю умыли, одели, и она отправилась в столовую, опираясь на мою руку.

Во всей большой столовой на ногах была только она. На соседей лучше было не смотреть: бессмысленные водянистые глаза, свесившиеся на грудь седые лохматые головы, нездоровая кожа, неконтролируемые звуки – в столовой находилось человек тридцать. Кто-то пытался стащить скатерть на себя. Какая-то тетка на другом конце зала мерно и бессмысленно каркала по-вороньи. Пробежала санитарка, одела на каждого разовую пластиковую салфетку с отверстием для шеи. Я надел такую же на Дулю и уселся рядом. Она как бы не видела ничего вокруг, но я знал, что это впечатление бывает обманчиво, потом оказывается, что заметила все. Появилась Элла со стетоскопом на груди, обошла весь зал, у каждого измерила давление. Дулю похвалила, а со мной поделилась, компенсируя вчерашнюю невнимательность:

– Днем сделаем кардиограмму. При лепонексе положено раз в неделю проверять кровь и делать кардиограмму.

Она работала быстро и уверенно, ее слушались. Старшая медсестра Таня привезла столик с лекарствами, раздала их, сверяясь с журналом. Стоя рядом, они с Эллой, молодые, красивые и стройные блондинки, выглядели, как эстрадный дуэт, какие-нибудь “Блестящие” или “Виа-Гра”, и казалось, их настоящая жизнь проходит где-то далеко отсюда, после рабочей смены.

Привезли стойку с едой. Младшая медсестра везла стойку от столика к столику, здоровалась с каждым по имени. Дулю, как новенькую, спутала с какой-то Бэллочкой. Я поправил, медсестра заполошно извинилась, словно оскорбила.

Дуля получила ложку салата из помидоров с огурцами, блюдце творога с синтетическим вареньем, миску манной каши и чашку жидкого кофе. Она попыталась есть сама, но все с вилки падало на стол. Покорно позволила мне взять вилку и послушно открывала рот. Впорхнули санитарки, разбежались по залу кормить несамостоятельных. Они знали больных по именам. Лохматый старик за столом Дули безропотно позволял запихнуть еду ему в рот, а потом коварно отрыгивал все на тарелку. Около второго старика сидела платная нянечка, нежно ворковала, заговаривала зубы и, улучив мгновение, ловко засовывала ложку в зазевавшийся рот. Дед иногда успевал увернуться, и ложка тыкалась в плохо выбритую щеку. Нянечка смахивала еду салфеткой, и все равно дед вскоре оказывался перемазанным кашей, капающей с подбородка на грудь.

Вид соседей не мешал Дуле есть с аппетитом. В разных концах зала начались яростные крики: санитарки запихивали еду упрямым старухам, которые крутили головами и возмущенно вопили. Начиная с сюсюканья, санитарки к концу завтрака вопили сами.

После завтрака Дуля снова захотела спать, а я курил на скамейке. Моросило, слабо шумела листва, с приморского шоссе доносился рокот машин. Подсел немолодой человек в картузике и курточке. Не курил, просто сидел, ушел в себя, опираясь маленькими ручками на острые коленки. Как и накануне, мимо стремительно прошла Элла в халате. Так быстро ходят врачи в больничных коридорах – чтобы никто не успел привязаться с вопросами и просьбами. Сосед на скамейке встрепенулся, как солдат, мимо которого прошел офицер, но опоздал подняться и уныло следил за стройной фигурой. Элла шла скованно, зная, что мы провожаем ее взглядами.

– Эк она, – неопределенно сказал мужчина по-русски. – Я видел, как вы вчера. Откуда вы?

– Мы… из… Минска.

– Я из Москвы. Валя. Я спросил в смысле, откуда привезли.

– Из “Гилель Яффе”. Это в Хадере.

– Из больницы. Инсульт?

– Нет, – обсуждать с ним Дулю не хотелось.

– А что?

– Так… есть проблема.

– Код есть?

– Что есть?

– А мою из дому взяли, – сказал Валя. – Тоже была там, где вы сейчас. Теперь наверху. Тут есть второй этаж, для лежачих. Она там. Была, где вы, теперь там.

У него был какой-то неуловимый дефект речи и заметный московский выговор. Говорил непонятно, но желания переспрашивать не возникало.