Санин Евгений - Чудо - из чудес

Мурена отошел к важному сенатору и стал что-то говорить ему, показывая глазами на Ахилла.

Тот понимающе закивал и быстрыми шагами направился к императору.

Вернувшись, Мурена коротко сказал:

— Как только будет удобный момент, тебя сразу же представят цезарю!

— Хвала богам! Да не знает твое благополучие и счастье — границ! — не знал, как и благодарить сенатора, Ахилл и спросил: — А кто это?

— Кто?

— Ну, тот, с кем ты сейчас разговаривал!

— Согласно республиканским законам, высшее государственное лицо — консул! А на деле — одна лишь броская вывеска. Однажды он имел неосторожность сказать несколько слов против налогового проекта цезаря и теперь не знает, как загладить свою вину. Я бы и помог ему, да как? Казна полупуста. Надежды на огромный клад тирской царицы Дидоны не оправдались… Я предложил ему кое-что, но все это, хоть и одобрено цезарем, лишь полумеры… А надо бы нечто такое… — Мурена пошевелил пальцами, словно игрок, перебирающий кости перед решающим броском… — Такое, чтобы…

— А это кто? — осторожно перебил его Ахилл. — С красивым гребнем на шлеме?

— О-о! Это сам префект претория, то есть, личной гвардии императора — Афраний Бурр!

— А рядом с ним?

— Это — бери еще выше! Учитель цезаря — Сенека. Философ по мысли, купец по делам! Да… Если бы не эти двое, нашего цезаря никто бы уже не смог удержать!..

— А кто во-он тот, который все время шутит, военный?

— Легат Веспасиан. Так — ничего любопытного… Бывший погонщик мулов!

— А это — императрица? — показал глазами Ахилл на красивую, в самой роскошной одежде, женщину.

— Нет, императрица, дочь прежнего, божественного императора Клавдия — Октавия осталась в Риме. А это — Поппея!

Сенатор произнес имя Поппеи так весомо, что Ахиллу сразу стало понятно, что красивая женщина — неофициальная императрица.

— А вон, видишь, худенькая, в розовой тунике? Это — Акта, первая любовь цезаря. Ее привезли в Рим рабыней, но вскоре сделали вольноотпущенницей. Нерон души в ней не чаял, хотел даже жениться, но Агриппина не дала. Несмотра на то, что Акте составили родословную, будто она из рода пергамских царей! Цезарь не стал бороться за свою любовь или просто разлюбил ее… Теперь у Акты только роскошные виллы в Италии и Сардинии, свои рабы… А Нерону затмила сердце Поппея!

Ахилл во все глаза смотрел на Акту, на Поппею, на цезаря…

— Хвала богам, — с чувством сказал он, — здесь говорят о цезаре совершенно без опаски быть преданным суду за нарушение закона об оскорблении императорского величия. А в провинции меня чуть было не наказали за это!

— У тебя были еще приключения? — с удивлением посмотрел на него Мурена.

— Ничего похожего на то, что мы испытали на «Палладе»! Просто один меняла в Эфесе придрался к моим словам: «Что за рожу ты даешь мне на своей монете?». Оказалось — это был портрет Нерона… Благо, я догадался сказать, что если в Риме возобновят действие закона об оскорблении величества, то я сам подам донос на весь Эфес за то, что они так изобразили римского императора!

— Что? Как ты сказал? — неожиданно заинтересовавшись, вцепился жесткими пальцами в локоть Ахилла Мурена. — Ну-ка, повтори!

— Портрет… императора… — не понимая, в чем дело, растерянно перечислил тот. — Если возобновит действие закона…

— Вот оно! — торжествуя, воскликнул сенатор. — Слушай, мальчик, ты, кажется, дарован мне богами для того, чтобы приносить удачу! Во всяком случае, уже второй раз ты выручаешь меня.

— Я? Тебя?

— Да, первый раз, правда, спасая свою шкуру от пиратов. А теперь — даже сам не подозревая этого! Если возобновят действие закона… Прекрасно! Прекрасно! Только не если, а — когда! — знакомо пошевелил пальцами Мурена. — Теперь я знаю, что делать!

Он снова направился к консулу, принялся что-то ему говорить.

Объяснять.

Доказывать.

Тот сначала отрицательно и даже с возмущением стал качать головой, потом, понемногу соображая, задумался и, наконец, начал часто-часто обрадованно кивать.

Заинтересовавшийся всем этим Ахилл с нетерпением дожидался Мурену, чтобы расспросить, в чем же заключается его помощь.

Как вдруг к нему подошел человек в красной одежде.

Шевеля губами, чтобы лучше запомнить, он уточнил его имя, наличие римского гражданства, город, откуда прибыл, и приказал следовать за ним.

Человек в красной одежде вел Ахилла мимо всадников и сенаторов — дальше преторианцев, дальше свиты.

Он остановился прямо перед пологом и сообщил на ухо императору, все, что только узнал об Ахилле.

Скучающее лицо Нерона оживилось.

— Номенклатор сообщил мне, что ты прибыл сюда из Синопы? — приветливо спросил он.

— Да, цезарь! — преклоняя колени, дрогнувшим от волнения голосом ответил Ахилл.

— С посланием?

— О, да! — протянул свиток папируса Ахилл.

Человек в красном взял его из рук синопца и передал императору.

Нерон поднес к глазам лорнет с огромным изумрудом.

Изучил сначала Ахилла.

Потом — послание…

Взгляд его привычно скользил по строчкам и вдруг остановился на имени матери.

Рука с лорнетом невольно опустилась.

Ближайшее окружение почтительно смолкло.

Еще бы!

Император погрузился в раздумья.

Но это были не размышления о государственных делах, а воспоминания.

Только они, в отличие от спокойных и величественных воспоминаний апостола, были, суетны, лихорадочны, трусливы…

…Без малого пять лет назад, когда ему шел семнадцатый год, было объявлено о кончине императора Клавдия.. На ступенях дворца его приветствовали императором, на носилках отнесли в лагерь преторианцев, оттуда, после его обращения к солдатам, — в сенат, а из сената он вышел, осыпанный бесчисленными почестями…

…Матери он доверил все свои общественные и частные дела, и в первый же день правления назначил трибуну телохранителей пароль: «Лучшая мать»…

Он дал ей всё, что только мог дать: на монетах ее изображение стояло рядом с его профилем… греческие города Малой Азии воздавали ей божеские почести, сооружали памятники, ставили статуи в ее честь.

Агриппина давала аудиенции иностранным послам, посылала письменные приказания правителям провинций и подвластным Риму Царям.

Когда он, Нерон, должен был являться официально на публике, она всегда сопровождала его, бывало, что ее несли в носилках, а он, император, шел подле пешком в ее свите.

«Чего ей не хватало еще?..» — поморщился Нерон.

Сенаторы, и те были созываемы на заседания во дворце, так как Агриппина не могла являться в курию, и из другой комнаты, отделенной только занавесью, она слушала их совещания…

Но ей, помимо всего этого, хотелось властвовать над сыном, а он не мог позволить ей этого…