Дмитрий Медведев - Черчилль: быть лидером

«Постоянно обновляйте свои связи, – повторяют Эрминия Ибарра и Марк Хантер. – Выстраивание отношений – один из ключевых моментов работы лидера. Не уделять ему достаточно времени и сил – значит рубить сук, на котором сидишь. Отношения с людьми нужно холить и лелеять, иначе они зачахнут. Это настоящая и довольно тяжелая работа. Нужно смотреть на свое окружение в новом свете: найти среди друзей тех, кто мог бы стать объективным советчиком по стратегическим вопросам, или превратить в союзников коллег из других подразделений. Главное – не давайте заржаветь вашим связям, заставьте людей поверить, что знакомство с вами полезно» [426] .

«Уинстон вернулся!»

В четверг, 31 августа 1939 года, Черчилль находился в своем загородном поместье Чартвелл. Весь день и бо́льшую часть ночи он провел за работой над монументальной «Историей англоязычных народов». С одним из помощников, молодым историком Дж. М. Янгом, Черчилль делился:

«Я завершил эпизод об Английской республике, но еще до конца не подчистил раздел, связанный с королевой Елизаветой. Это самое настоящее утешение во времена, подобные нашим, – иметь возможность погрузиться в прошлые века» [427] .

Когда Черчилль писал эти строки, он и не подозревал, насколько суровыми окажутся «наши времена». Буквально через несколько часов, на рассвете пятницы, 1 сентября 1939 года, когда утомленный после напряженной работы политик спал в небольшой комнатке, расположенной рядом с его кабинетом, немецкий учебный броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», прибывший накануне в польский Данциг и встреченный местным населением с воодушевлением, открыл огонь по военно-транзитному складу на полуострове Вестерплатте. Германия вторглась в Польшу, в мировой истории начался новый кровопролитный период, новая, не знающая пределов в своей жестокости и в проявленном героизме война.

В половине девятого утра с Черчиллем связался посол Польши граф Эдвард Рачинский, сообщивший о вторжении. Спустя полтора часа хозяин Чартвелла, позвонив в Военное министерство, узнал от генерала Айронсайда о бомбежке Кракова и Варшавы. Тут же были разосланы приказы о полной мобилизации войск. Одновременно на шесть часов вечера было назначено экстренное заседание палаты общин.

Премьер-министр Невилл Чемберлен попросил Черчилля срочно приехать на Даунинг-стрит.

«Премьер сказал, что не видит никакой надежды на предотвращение войны с Германией и что для руководства ею предполагает создать небольшой военный кабинет в составе министров, не возглавляющих никаких министерств, – вспоминал Черчилль. – Он предложил мне войти в состав военного кабинета. Я принял его предложение без возражений, и на этой основе у нас состоялся долгий разговор о людях и планах» [428] .

Вечером в палате общин Чемберлен зачитал ноту, переданную Германии:

«Если германское правительство не предоставит правительству Его Величества убедительное подтверждение, что германское правительство прекратит все агрессивные действия против Польши и в кратчайшее время выведет свои войска с польской территории, правительство Его Величества без малейших колебаний выполнит свои обязательства по отношению к Польше» [429] .

Следующий день Черчилль провел в съемной лондонской квартире в Морпет-мэншн напротив Вестминстерского аббатства, ожидая приглашения на Даунинг-стрит. Бывший секретарь военного кабинета времен Первой мировой войны Морис Хэнки, которому также было предложено место в новом кабинете, писал своей супруге:

«Насколько я понимаю, в мои обязанности входит присматривать за Уинстоном. Я провел с ним утром полтора часа, он был переполнен идеями, некоторые из которых были хорошими, некоторые не очень. Но все они были ободряющие и масштабные» [430] .

Ожидания не оправдались. Второго сентября Черчилля не вызвали на Даунинг-стрит.

Его секретарь миссис Хилл вспоминала: «Уинстон ходил взад-вперед, словно тигр в клетке. Он ждал звонка, который так и не последовал» [431] .

Сам Черчилль описывал этот день следующим образом:

«Меня удивляло, что в течение всего дня 2 сентября, когда положение обострилось до крайности, Чемберлен хранил молчание. Я подумал, не предпринимается ли в последнюю минуту попытка сохранить мир, и оказался прав. Однако когда после полудня собрался парламент, произошли короткие, но довольно бурные дебаты, во время которых нерешительное заявление премьер-министра подверглось резкой критике».

Когда Артур Гринвуд поднялся на трибуну, чтобы выступить от имени Лейбористской оппозиции, член Консервативной партии Леопольд Эмери крикнул ему:

– Говорите от имени Англии!

«Эта реплика была встречена бурными аплодисментами, – вспоминает Черчилль. – Не было никакого сомнения, что палата настроена в пользу войны. Мне казалось, что она была настроена более решительно и выступала более единодушно, чем в аналогичном случае 2 августа 1914 года, при котором мне тоже довелось присутствовать. Вечером группа видных деятелей от всех партий пришла ко мне на квартиру и выразила глубокое беспокойство, выполним ли мы свои обязательства перед Польшей» [432] .

В тот день Черчилля навестили Энтони Иден, Роберт Бутсби, Брендан Брекен, Данкен Сэндис и Дафф Купер. Последний сделал в своем дневнике следующую запись:

«Уинстон полагает, что с ним обошлись очень плохо. Он дал свое согласие о вступлении в военный кабинет, при этом не получив от премьер-министра за целый день никаких новостей. Уинстон хотел взять слово сегодня в палате, но не стал этого делать, считая себя уже членом правительства».

В процессе обсуждений слово взял Бутсби. По его мнению, «Чемберлен потерял доверие Консервативной партии навсегда». Бутсби стал настаивать, чтобы «Черчилль выступил завтра в парламенте, нанес удар по Чемберлену и занял его место». Но что будет лучше для Англии? Позволить, чтобы страна разделилась на два лагеря, либо оставить все как есть и поддержать Чемберлена? «Вопрос, на который Уинстону предстоит дать ответ», – прокомментировал Дафф Купер [433] .

Готовый сражаться с Гитлером до последней капли крови, Черчилль, однако, не был готов сразиться с Невиллом Чемберленом. В ночь на 3 сентября он написал премьер-министру еще одно письмо:

«Я ничего не слышал от Вас после нашей последней беседы в пятницу. Я тогда понял, что должен стать Вашим коллегой, и Вы сказали, что об этом будет объявлено очень скоро. Не могу представить, что произошло за эти тревожные дни, хотя мне кажется, что теперь возобладали новые идеи, совершенно отличные от тех, которые Вы выразили мне, сказав „Жребий брошен“. Я вполне понимаю, что в связи с ужасной обстановкой в Европе возможны изменения метода, но до начала назначенных на полдень дебатов я считаю себя вправе просить Вас сообщить, каковы наши с Вами отношения, как общественные, так и личные. Как я уже писал Вам вчера утром, я полностью в Вашем распоряжении и всегда готов помочь в выполнении Вашей задачи» [434] .