Шарль Вильдрак - Мило

А про себя подумал: «Все это произошло совсем не так! Просто тебе хочется набить себе цену!»

Само собой разумеется, его заставили рассказать, чем и как он занимался на барже. И он постарался ничего не приукрашивать, даже не скрыл, что в конце работы очень устал.

— Какая же работа пришлась бы тебе по вкусу? — спросил папаша Сольес.

— Здорово бы попасть на рыболовецкую шхуну! — загорелся Мило. — Или же работать курьером, или заправщиком на бензоколонке.

Старый часовщик рассмеялся:

— Так это же не работа!

— Во всяком случае, для мальчика это работа, — запротестовала мадам Сольес. — И потом, самое главное, что он сам хочет заняться каким-нибудь делом! Я припишу в письме, что если Мило найдет в Марселе подходящую работу, то я оставлю его у себя.

— Верно, — поддакнул старик Сольес, — ты смело можешь написать ей об этом. За три месяца вряд ли найдутся любители снять эту лавчонку и комнату. Если, конечно, у мадам Лепре не будет другого выхода…

— А у вас часовая мастерская? — робко спросил Мило.

— Мастерская? Хм!.. Считай, что мастерская. Я чиню часы — карманные, ручные и стенные, а «мастерская» моя занимает всего одну крошечную комнатенку на первом этаже. Это почти рядом, на улице Фонтэн-де-Ван. Работаю я у самого окна, которое открываю в хорошую погоду, и тогда мне даже не приходится вставать, чтоб принять своих клиентов. Сейчас вместе со мной работает один итальянец… Если хочешь, проводи меня. Мы дойдем до конца улицы и полюбуемся прекрасным видом на бухту Жолиетт и собор. Может, тебе и придется подыскивать здесь работу, но сейчас не тревожься попусту, подождем ответа от тетушки… А пока что поброди по Марселю, полюбуйся на него.

Мило только этого и надо было.

— Идите вместе, — сказала мадам Сольес мужу, — а через час пошли его ко мне. Мы сходим с ним на рынок, а по пути зайдем на почту и отправим письмо мадам Лепре.

Сейчас улица Эвеше вовсе не казалась темной или сумрачной. Мило заметил, что метрах в пятидесяти отсюда она расширяется, уступая дорогу солнцу.

Торговые ряды на площади Ланш, осененные первой зеленью распускающихся деревьев, уже ломились под тяжестью апельсинов, лимонов и цветной капусты.

Часовщик и его юный спутник быстро миновали площадь и вышли на улицу Фонтэн-де-Ван. Она была такая тихая, такая умиротворенная, что невольно напоминала самую обычную деревенскую улицу. И очень короткая. Казалось, будто она специально отсечена каменным парапетом, над которым властвовало голубое небо.

— А что в конце улицы? Море? — спросил Мило.

— Да. А этот каменный парапет отгораживает внутреннюю гавань и бухту Жолиетт. Ты еще это увидишь. Сначала зайдем ко мне. Это совсем рядом.

Действительно, «мастерская» мосье Сольеса походила скорее на лавчонку, чем на мастерскую. Единственное имеющееся окно служило своеобразной витриной, а над ним можно было прочитать:

С десяток самых разнообразных часов, прикрепленных к перекладине окопной рамы, висел за этой «витриной». Старик распахнул дверь, и Мило вошел в тесную комнатушку, большую часть которой занимал громадный застекленный шкаф, битком набитый разной разностью — стенными часами, будильниками, карманными часами, всякими деталями от часовых механизмов.

Все стены были увешаны полками с ящичками, и на каждом из них белела полустершаяся этикетка.

На углу стола, как раз напротив окна, работал напарник папаши Сольеса, о котором он говорил уже Мило. Он склонился над часами: в одной руке у него был маленький пинцет, в правом глазу — лупа, очень похожая на монокль.

Услышав, что дверь отворилась, он положил лупу на стол, и повернулся.

Это был молодой человек лет тридцати, чисто выбритый, с тонкими чертами лица и красивыми, немного грустными глазами.

— Добрый день, Фиорини, — поздоровался с ним Сольес. — Вот взгляните — это тот самый мальчуган, малыш Мило, которого мы вчера вечером поджидали. Отец отправил его на три месяца к сестре в Марсель, а сестра-то уже уехала! Ума не приложу, как с ним поступить! Досадно, что у нас нет свободного времени, а то бы сделали из него часовщика. Теперь ты видишь, Мило, где я работаю. Вот здесь-то я и разбираю и снова собираю все эти колесики, винтики, пружинки в часах. Должен тебе сказать, что у нас прекрасная профессия! Часовщик должен обладать терпением и вкусом к тонкой работе. Когда попадает тебе в руки какой-нибудь великолепный старый хронометр — как, например, сейчас у Фиорини, — то, работая над ним, получаешь несказанное удовольствие! Верно, Фиорини?

— Вы правы, Сольес, — ответил часовщик и, крепко пожав руку Мило, снова склонился над серебряным ящичком.

А ведь и правда эти часы так были красивы!

— Я доведу малыша до угла улицы, покажу ему вид на порт и тотчас же вернусь, — предупредил Сольес Фиорини и, обращаясь к Мило, добавил: — Если хочешь, то в другой раз я открою твои часы, чтоб ты мог взглянуть на их механизм, а мы с Фиорини посмотрим, хороши ли они. Ну ладно, идем!

Через минуту Мило, опершись локтями на парапет, который тянулся вдоль всей эспланады Туретт, восхищался захватывающей дух картиной, открывшейся перед его взором.

Какая приятная неожиданность! Этот квартал, который вчера начисто разочаровал его, покуда он блуждал по лабиринту его тесных улиц, как бы нависал над огромным торговым портом с его длинной вереницей причалов, ощетинившихся мачтами, трубами, подъемными кранами.

Перед ним в зеленоватой воде вырисовывались белая дамба и маяк. Справа, совсем близко, он увидал махину — скорее удивлявшую, чем прекрасную, — кафедрального собора с его серыми куполами; все это, окрашенное неповторимым средиземноморским светом, выглядело поистине празднично, и Мило, созерцая эту величественную панораму, испытывал ощущение легкого радостного опьянения.

Через четыре дня после приезда Мило, совсем освоившись со своими новыми друзьями, стал мечтать тайком, чтоб теткино письмо, которое ждали со дня на день, пришло попозже: ведь оно так или иначе разрушит уже установившийся порядок вещей или же наложит на него новое бремя забот.

Все здесь привлекало его: и огромный город, с которым он начал знакомиться, и люди, которые приняли его в свою среду. Из чувства благодарности, ну и, конечно, ради собственного удовольствия Мило старался оказать обеим женщинам уйму мелких хозяйственных услуг.

Мадам Сольес, страшная домоседка, была женщиной весьма беспечной. «Выход в свет» был для нее целым событием. Поэтому она предпочитала, устроившись у окна, не спеша заниматься своим шитьем и без умолку трещать с соседками, которые частенько навещали ее.