Любовь Воронкова - Старшая сестра

Фатьма догнала Зину:

– Знаешь, у тебя самолюбия нет!

Зина поморщилась:

– Ну, Фатьма, ведь она провалилась! Легко, думаешь?

– Если бы не так высоко себя ставила, то и падать было бы не так низко, – возразила Фатьма. – И никакого горя тут нет, а только наука. Лучше пойдём к нам, я тебе покажу, что моя луковица вытворяет.

– Уже росток? Но ведь февраль только наступил… Неужели росток?

– Увидишь.

«А может, и правда Тамаре лучше побыть одной, – решила Зина. – Ей, может быть, теперь никого и видеть-то не хочется…»

И Зина пошла к Фатьме посмотреть, что вытворяет её луковица.

А Тамара и в самом деле хотела побыть одна. Она сидела в своей комнате, забившись в угол дивана, не зажигая света. Она никого не хотела и не могла видеть сейчас. Матери не было – она уехала в гости к Лидии Константиновне, и Тамара была рада этому. Хотелось всё продумать и понять, где и как она ошиблась.

Почему она оттеснила всех подруг от этой выставки? Потому что это было особое пионерское поручение, которое дала именно ей старшая вожатая.

Но почему же тогда она и с вожатой не посоветовалась? А потому, что тогда сказали бы, что вожатая ей помогала и что она не сама выполнила это поручение.

В комнату, напевая, вошла Ирина и зажгла свет. Она слегка вскрикнула, увидев Тамару:

– Фу, испугала! Что ж ты сидишь в темноте – двойку получила?

– Хотя бы и кол! – ответила Тамара, не глядя.

Ирина подошла ближе:

– Да ты не заболела ли?

– А хотя бы и умерла! Тебе-то что?

Ирина внимательно поглядела на неё, взяла со столика стеклянный кувшин, чтобы налить свежей воды, и вышла.

«И свет не погасила!» – с досадой подумала Тамара, но сама не встала: не хотелось двигаться, не хотелось шевелиться. Пусть горит.

А ведь и девочки, её подруги, не очень-то настаивали, чтобы выставку делать вместе. Не очень-то приставали к Тамаре. А почему? Хотели посмотреть, как она выдвинется или как провалится? Это всё Сима Агатова. Она не любит Тамару, завидует ей…

«Завидует? – тут же прервала себя Тамара. – А почему она будет мне завидовать? Чему? Что я всегда сижу одна и не знаю, что мне делать?»

Тамара чувствовала себя глубоко несчастной и, насупясь, глядела куда-то в одну точку. Хоть бы умереть, раз она не нужна никому на свете!

Хлопнула дверь. Пришёл отец. Вот он раздевается. Вот он заглянул в столовую…

– Антонины Андроновны нет?

– Нету! – ответила из кухни Ирина. – Велела обедать без неё. Накрывать?

– Накрывай, – ответил отец и прошёл в свой кабинет.

«А про меня и не спросил даже», – не то усмехнулась, не то всхлипнула Тамара.

Но что с отцом? Он открыл дверь и громко позвал Ирину:

– Кто трогал мои журналы?

Ирина не знала, кто трогал журналы. Она их не трогала. Отец вошёл к Тамаре. Тамара выпрямилась. В руках у отца трепетали истерзанные ножницами страницы журналов.

– Это ты сделала?

Тамара со страхом поглядела в его чёрные гневные, окружённые тенью глаза. Сознаться? Отказаться?

– Ты зачем трогаешь мои вещи? Зачем ты трогаешь без спросу, а?

– Я спросила… – ответила, запинаясь, Тамара. – Мама сказала – можно.

– Ах, мама сказала «можно»! – Отец принялся ходить взад и вперёд. – Но вещи-то не мамины? Может, следовало бы у меня спросить – можно ли? И зачем, для чего нужно было так всё уродовать, для какой прихоти, если бы я мог понять! Такие нужные мне журналы!

Тамара вдруг успокоилась.

– У тебя спросить… – сказала она. – А где я тебя вижу? То на заводе, то в кабинете на запоре… У тебя спросить, да?

Видно, отец уловил в голосе Тамары какую-то особую, горькую интонацию, потому что он остановился и внимательно поглядел на неё.

– А я не для прихоти изуродовала… – продолжала Тамара, – мне нужно было. Для пионерского поручения, для выставки… По сельскому хозяйству.

– Ну, и ты сделала выставку?

Голос отца звучал уже гораздо мягче, и гневный огонь в глазах погас.

– Сделала, – ответила Тамара, – только… не так. Не сумела. Провалилась – вот и всё.

– С кем же ты советовалась?

– Ни с кем.

– Но почему же ты не посоветовалась со мной? – опять загорячился отец. – Я ведь кое-что понимаю в сельскохозяйственных машинах… и вообще в сельском хозяйстве, ты же знаешь. Иначе мне бы незачем ехать в эмтээс.

– Как – в эмтээс?

– Да вот так. Ты же знаешь, что в сельском хозяйстве нужны специалисты – агрономы, зоотехники, инженеры… Слышишь? Инженеры. А я ведь инженер.

– А почему же именно тебя посылают? – Тамара по привычке пожала плечом, сама не заметив этого.

Но Николая Сергеевича передёрнуло от этого жеста.

– Пожалуйста, не пожимай так плечами, – резко сказал он, – это вульгарно!

– А мама…

– Чем меньше ты будешь подражать маме, тем будет лучше.

Тамара внимательно посмотрела на него, нахмурилась, но ничего не сказала. Отец с минуту молча ходил по комнате.

– Да, эта задача трудно решается… – пробормотал он в замешательстве.

Как объяснить дочери, что её мать – несчастье его жизни? И хорошо ли, допустимо ли говорить плохое ребёнку о его матери? И, не сумев решить этой задачи, Николай Сергеевич продолжил прерванный разговор:

– Меня никто не посылает. Я сам поеду. Здесь инженеров и без меня хватает, а там… там специалисты до зарезу нужны!

– И тебе хочется туда ехать? – Тамара поглядела на него недоверчиво. – В деревню… в деревянную избу…

– Хочется ли? А я об этом даже и не думаю. – Взгляд отца стал далёким и каким-то чужим, как тогда, на заводе. – Мне надо ехать. Я коммунист. Если бы, скажем, началась война – разве я думал бы, хочется мне воевать или не хочется? Я должен. Ты же знаешь, как это бывает.

Тамара покачала головой:

– Я не знаю ничего… Как будто бы когда-нибудь ты со мной разговариваешь! Вот с Зиной Стрешневой отец всегда разговаривает. А ты… только ругаешься… да кричишь… да уходишь и запираешься…

Голос Тамары прервался. Она замолчала – гордость не позволяла заплакать при отце. Пусть не думает, что это для неё так уж важно.

Но отец видел, как это важно для неё и как ей больно. Он потупил глаза, брови его сошлись. Он сел к письменному столу и задумался. Тамара, также насупясь, молчала. Ирина заглянула в комнату и незаметно скрылась.

«Сидят, как два воробья, – нахохлились, – подумала сна. – А как похожи-то друг на друга!»

– Ты говоришь – я запираюсь, – после угрюмого молчания сказал отец, – не говорю с тобой. Ну, а ты-то хоть раз пришла ко мне с чем-нибудь, а?

Их глаза встретились.

– Да, – Тамара снова перешла в наступление, – а в Новый год я одна была! Во всей квартире! Хорошо мне было, по-твоему?

– Наверно, плохо, – сочувственно сказал отец. – Но неужели ты совсем одна была?

– А, вот ты и не знаешь ничего! Очень нужны мне всякие шёлковые платья! А я всё одна да одна! Посоветуйся с тобой! А если бы посоветоваться, то выставка не провалилась бы? Посоветуйся с тобой, как же!..